Генри Бэзил Лиддел Гарт
ПРАВДА О ПЕРВОЙ МИРОВОЙ
ГЛАВА 7. 1918 ГОД – ПРОЛОМ

Серединные годы Мировой войны были в военном смысле борьбою тощего Геркулеса с мощным Цербером. Германский союз в численном отношении был слабее, но возглавлялся одной головой – тогда как Антанта была численно сильнее, но в руководстве ею участвовало слишком много голов. Учитывая свои исключительно высокие потери, распыление усилий и паралич России, Антанта к концу 1917 года столкнулась с горьким фактом, что численное соотношение сил изменилось не в ее пользу и что должно пройти много месяцев, пока ожидаемый приток новых американских дивизий вновь не изменит соотношение сил к лучшему. Сложившееся положение привело к единому командованию, но все же понадобилось несчастье, чтобы это единство командования действительно осуществилось.
На конференции в Рапалло в ноябре было решено создать Высший военный совет. Был определен его состав: руководящие министры союзников и их военные представители. Совет постоянно должен был заседать в Версале. Если основным недостатком такого решения было то, что оно просто превращало в официальный комитет существовавший до того неофициальный, то дальнейший изъян в нем был тот, что военные представители не обладали исполнительной властью. В области экономики, где скорее нужно было предвидение, а не прямые действия, совет добился значительных улучшений, повлияв на увеличение тоннажа, запасов продовольствия и огнеприпасов. В военной области он был бессилен, так как приводил к двойственности институт советчиков: с одной стороны, представители в Версале, а с другой – начальники генеральных штабов различных государств.
Справедливо будет здесь отметить, что работа комитета на таком «холостом ходу» обязана была, главным образом, возражениям британцев. И американцы, и французы хотели дать этому комитету исполнительную власть и поставить во главе его человека, облеченного исполнительной властью. Петэн логично поддержал это предложение, выдвинутое полковником Хаузом и генералом Блиссом. Но основной дефект этого в общем мудрого предложения заключался в том, что здесь предполагался контроль государственных деятелей над стратегией, а намеченный состав совета повторял ошибки эпохи Нивеля.
Совет должен был состоять из главнокомандующих и начальников генеральных штабов союзных государств, и тот из членов, который был бы выбран в председатели Совета, неизбежно был бы стеснен в своих действиях и свободе суждений своей ответственностью за свою национальную армию и перед своей страной. Более того, проведение этого предложения в жизнь означало, что во главе совета стоял бы француз, как это понимали французы, когда они поддерживали это предложение, и как это понимали британцы, когда они выступали против него. Отвергая это предложение, Ллойд-Джордж руководствовался не только разумным возражением против создания чисто военного совета, но и чувствовал, что общественное мнение Британии еще для этого не созрело, и что сопротивление Хейга против каких-либо новых решений Нивеля будет поддержано английским обществом.
Более того, предложение включить в совет начальников генеральных штабов приводило и к персональному осложнению, так как Ллойд-Джордж меньше всего хотел усилить влияние на ведение воины Уильяма Робертсона. Скорее он надеялся обойти Робертсона, на которого он возлагал ответственность за бесплодную и дорого стоившую стратегию 1917 года, и выдвинуть вместо него Генри Вильсона, его ставленника в Версальском комитете.
В то время как Ллойд-Джордж пытался сделать Версаль независимым от узкого по своему кругозору британского Генерального штаба, Клемансо в свою очередь собирался превратить комитет просто в микрофон для французского Генерального штаба, чтобы усилить его «голос». Соглашение так и не состоялось. Военные представители генералы Вейган, Вильсон, Блисс и Кадорна явились просто техническими советниками. Но по мере того, как приближалась угроза германской атаки, а вместе с ней и потребность в совместных действиях, этот корпус советников превращался в военный исполнительный комитет, распоряжавшийся межсоюзным общим резервом. Все же это был только новый компромисс, который привел к двойственности в управлении: главнокомандующие и Версальский комитет.
Как отсутствовало сосредоточение усилий в руководстве армиями, так же отсутствовало и фактическое сосредоточение сил. С начала ноября поток германских воинских эшелонов, перебрасывавшихся с востока на запад, неуклонно возрастал. Когда началась кампания 1917 года, то налицо была пропорция: около 3 союзных на 2 германских дивизии. В марте фактически имелось 178 британских, французских и бельгийских дивизий против 129 германских. Теперь же германцы обладали небольшим превосходством сил, и все говорило за то, что это превосходство будет и дальше расти. Но государственные мужи союзников, вспоминая, как часто свои же наступления кончались поражением при равном или большем превосходстве сил, неохотно оценивали значение создавшейся угрозы и вяло реагировали на внезапное охлаждение пыла военных бросаться в наступление.
Итальянцы резко протестовали против снятия соединений союзников с их фронта, а французы возражали против всякого уменьшения сил в Салониках. Ллойд-Джордж пошел дальше и требовал наступления в Палестине. План этот утвердили при условии, что туда из Франции не будут переброшены никакие подкрепления. Но одновременно это означало, что и оттуда во Францию не прибудут никакие подкрепления.
Робертсон, начальник английского Генерального штаба, возражал как против плана наступления в Палестине, так и против Версальского исполнительного комитета и, не найдя поддержки, вышел в отставку. Его сменил Генри Вильсон. Позиция англичан была далее ослаблена настояниями Клемансо, нового французского премьера, чтобы британцы расширили свой фронт к югу от реки Уазы, удлинив его на 14 миль. Это означало опасное растяжение 5-й армии Гауфа, которая к тому же занимала плохо оборудованные для обороны позиции, как раз на том участке, где Людендорф вот-вот собирался нанести удар.
Между тем силы германцев к концу января возросли до 177 дивизий, и ожидалось прибытие еще 30 дивизий. Силы союзников из-за отправки нескольких дивизий в Италию, потери боеспособности других и нехватки пополнений у французов понизились до 173 дивизий. Сюда же входили 4,5 полнокровных (считаемые вдвойне) американских дивизии, успевших прибыть во Францию. Дело в том, что французы и британцы вынуждены были последовать примеру германцев и уменьшить число батальонов в каждой дивизии с 12 до 9.
Продолжавшаяся бесцельная трата солдатских жизней в болотах за Ипром привела Ллойд-Джорджа и его кабинет к задержке подкреплений из боязни поощрить дальнейшее расточительство. Это безусловно ослабило выносливость частей Хейга в бойне, устроенной им германцами. Необходимо, однако, отметить, что выносливость эта качественно и количественно была значительно ослаблена потерей 400 000 человек, понесенными британскими войсками при наступлениях во вторую половину 1917 года. Между тем на правительстве лежала тяжелая ответственность за сохранение жизней нации.
Истинная почва для критики заключается в том, что правительство не обладало достаточной силой, чтобы сменить или наложить узду на командование, которому оно не доверяло, раз оно отказывало ему в подкреплениях, необходимых для обороны. За это отсутствие моральной силы вину вместе с правительством должно нести и общество, так как оно показало себя слишком легковерным к жалобам на вмешательства политиков в дела генералов и слишком легкомысленным, веря, что политики всегда в таких случаях не правы. Безусловно, общество склонно недостаточно доверять военным в мирное время, но иногда проявляет излишнее доверие к ним на войне.
Эти политические препятствия, а равно и тенденции политикой окольными путями добиваться того, чего они не смели требовать открыто, сказались также на проекте единого командования.
Премьер-министр пошел так далеко в декабре, потому что потерял веру даже в им же рекомендованное лекарство. Взамен этого он пытался найти паллиатив в межсоюзном исполнительном комитете под председательством Фоша, который должен был распоряжаться общим резервом в 30 дивизий. Эта схема решительно была опротестована Хейгом. Когда к нему обратился Фош с просьбой выделить его долю – 7 дивизий, он ответил, что не может выделить ни одной. Хейг предпочитал договориться с Петэном о взаимной поддержке друг друга.
Когда же настал час проверить это соглашение на деле, оно сразу лопнуло, и Хейг первый стал торопить с назначением единого главнокомандующего, устраняя препятствия, стоявшие на пути к этому, и коренным образом изменив свою точку зрения.
За случившееся несчастие вину сообща приписали французам; Петэн совершенно ясно дал понять 24 марта Хейгу, что если германцы будут продолжать свое наступление тем же темпом, французские резервы будут использованы для прикрытия Парижа. Но из справедливости необходимо добавить, что хотя первоначальное соглашение говорило лишь о помощи 6 французских дивизий, Петэн фактически к 24 марта послал 9 дивизий, а 26 марта – 21 дивизию, включая 6 кавалерийских. Если эти подкрепления медленнее вводились в дело, чем они прибывали, то все же это не умаляет факта, что данное обещание было выполнено и выполнено с избытком.

План германцев. У германцев подводную войну – патентованное средство для достижения победы – сменило новое патентованное средство уже в области чисто военной. Кроме того, надежды на успех были несколько преувеличены неожиданным выходом из строя России. Хотя Людендорф и обещал победу в поле, он не скрывал того факта, что наступление на Западе будет значительно более тяжелой задачей, чем победа на Востоке. Он понимал, что это будет состязание между результатом удара германцев и возможным прибытием американских подкреплений, и все же надеялся выйти из этого состязания победителем.
Тыл этого наступления был обеспечен сепаратным миром, заключенным с большевиками; кроме того, мир был навязан и Румынии. А для того чтобы по возможности обеспечить экономическую базу этого наступления, немцами была занята Украина с ее богатыми хлебными запасами. Операция эта почти не встретила никакого сопротивления.
Второй задачей Людендорфа было определить место для ближайшего наступления. Выбран был участок между Аррас и Сен-Кентеном, на западной стороне большого выступа, образованного германским фронтом во Франции.
В выборе руководствовались тактическими соображениями: этот участок был наиболее слабым местом фронта противника, а местность представляла наступавшему меньше трудностей, чем где-либо. Людендорф имел в виду разделить союзные армии и отогнать британцев назад к побережью Канала, где они оказались бы скученными на узком пространстве и не смогли бы уклониться от его ударов. На опыте тщетных наступлений французов и британцев Людендорф пришел к выводу, что «интересы тактики надо учитывать раньше, чем чисто стратегические цели, и что бесцельно преследовать эти цели, пока возможно еще развивать тактический успех».
Поэтому он разработал стратегический план, основанный на новых или вновь воскрешенных принципах военного искусства: на использовании тактических линий наименьшего сопротивления. Видимо, он надеялся затем твердым руководством придавать этим тактическим движениям целеустремленность и направлять их к определенной стратегической цели. Но это ему не удалось.
В чем же была его ошибка?
Общая точка зрения на последний год войны сходится на том, что тактический успех заставил Людендорфа изменить направление удара и рассредоточить свои силы. Таким образом, если франко-британское командование раньше ошибалось, направляя все свои усилия на достижение определенных стратегических целей, но не уделяя достаточного внимания тактическим трудностям, то теперь германское командование последовало их примеру, сделав равную, хотя по существу противоположную, ошибку, сосредоточив все свои усилия на достижение тактических успехов за счет стратегических целей.
Более тщательное ознакомление с германскими документами, доступными теперь для изучения, а также с приказами и инструкциями самого Людендорфа проливает иной свет на этот вопрос. Создается впечатление, что действительная ошибка Людендорфа заключалась в том, что он не сумел на практике применить новые принципы, к которым он пришел в теории, и что он не сумел понять или испугался полностью на деле применить свою новую теорию стратегии.
Поэтому фактически он распылил слишком значительную часть своих резервов, пытаясь поправить тактические неудачи, и слишком долго раздумывал, прежде чем решился развить достигнутый тактический успех. Стратегия Людендорфа на Востоке была так искусна, дышала таким мастерством и обладала такой дальновидностью, что его нерешительность и близорукость на Западе просто трудно себе объяснить. Быть может, он сам выдохся, руководя столь большим числом операций. Быть может, ему не хватало стратегического вдохновения и рассудительного взгляда Гофмана, который, находясь у него под рукой в течение всей кампании 1914–1916 годов, остался на Востоке, когда Людендорф был назначен германским главнокомандующим. Модный порок «старшинства» помешал Германии полностью использовать человека, который, видимо, был ближе к гениальности в военной области, чем любой иной генерал Мировой войны.
Как бы то ни было, кампания 1918 года оставляет впечатление, что Людендорф не обладал прежней своей отчетливостью в преследовании определенной цели и не умел так же блестяще справляться с меняющимися условиями обстановки.
Но в деле организации наступления способности его остались на том же высоком уровне. Внезапность должна была явиться ключом, открывавшим двери Западного фронта, столь долго остававшиеся замкнутыми. Были приняты самые тщательные меры для сохранения в тайне атаки и было подготовлено все для развития успеха. Эффект внезапности короткой, но мощной бомбардировки был усилен широким использованием химических и дымовых снарядов. Далее, хотя Людендорф решил раньше развить удар на реке Сомме, и этому удару было дано маскировочное название «Михель», он также начал подготовку к последующим атакам на иных направлениях. Последние не только позволяли ему быть готовым для будущего, но и помогали сбить с толку противника. Два таких направления были на британском фронте и одно на французском: «Св. Георг I» – против участка Лис, «Св. Георг II» – против игарского участка и «Блюхер» – в Шампани.
Атаку «Михель» должны были проводить германские 17-я, 2-я и 18-я армии (всего 36 дивизий) на фронте протяжением в 43 мили: Аррас – Сен-Кантен – Ла-Фер. Центр тяжести этой атаки намеревались перенести севернее Соммы. После прорыва 17-я и 2-я армии должны были повернуть на северо-запад и прижать британскую армию к побережью. Река и 18-я армия обеспечивали фланги этих армий.
Атака началась 21 марта. Внезапности атаки много помог утренний туман. Хотя германцам и удалось полностью прорвать фронт противника южнее Соммы, где оборона была менее прочной, но наступление их задержалось вблизи Арраса. Задержка эта неблагоприятно сказалась на всем наступлении севернее реки. Людендорф, насилуя свои новые взгляды, потратил последующие дни на попытки оживить наступление, развиваемое против сильного и крепко удерживаемого бастиона у Арраса, придерживаясь этого направления как центра тяжести всех своих усилий. Одновременно он сдерживал 18-ю армию, которая наступала южнее, не встречая серьезного сопротивления неприятеля. 21 марта он отдал приказ, запрещавший армии переправиться через реку Авр и регулировавший скорость наступления армии по продвижению ее соседа – 2-й армии, которая в свою очередь задерживалась весьма незначительными успехами 17-й армии у Арраса.
Таким образом, мы видим, что в действительности Людендорф был склонен сломать британскую армию прямым ударом, поразив ее наиболее сильный участок сопротивления. Будучи весь во власти этой идеи, он не сумел, однако (пока не стало уже слишком поздно), бросить свои резервы в наступление южнее Соммы – в направлении наименьшего сопротивления. Предположенное захождение на северо-запад могло удаться, если бы оно было сделано после прохода фланга неприятельского фронта и, таким образом, было направлено против тылов бастиона Аррас.
26 марта атака севернее Соммы (левым флангом 17-й армии и правым флангом 2-й армии), в результате дорого и трудно обошедшихся ей успехов, явно стала ослабевать. Южнее Соммы левый фланг 2-й армии достиг (и отныне это должно было ему сильно мешать) старого поля сражения на Сомме – пустыни, которая тормозила наступление и работу тыла армии. Одна 18-я армия продолжала наступать с неослабевающим порывом.
Эта обстановка привела к принятию Людендорфом нового плана, не отказываясь и от старого. Он приказал на 28 марта провести новую атаку в лоб высот близ Арраса (атаку эту должна была проводить 17-я армия). Одновременно 6-я армия должна была перейти в наступление на севере, между Вими и Бассе. Многообещающая обстановка южнее Соммы заставила Людендорфа поставить добавочной важной целью Амьен.
Но даже при этом он запретил 18-й армии до получения дальнейших приказов развивать свой натиск с целью свернуть фланг амьенских укреплений.
28 марта была развита новая атака на Аррас. Атаке этой не помогал ни туман, ни внезапность. Она абсолютно не удалась, будучи сломлена хорошо подготовившейся к обороне 3-й армией Бинга.
Лишь после этого Людендорф отказался от своего первоначального замысла и направил свои главные силы, а также часть оставшихся резервов к Амьену. Но вместе с тем он приказал 18-й армии приостановить на два дня свое наступление. Когда наступление возобновилось, оно уже слабо развивалось, встречая сопротивление, которому было дано достаточно времени, чтобы окрепнуть, и Людендорф, не желая быть втянутым в изнурительную затяжную борьбу, отказался от попытки достигнуть Амьена.
И все же еще немного усилий – и Людендорфу удалось бы перерезать важнейшие жизненные артерии противника и довести свое наступление до решающих результатов. К 27 марта германское наступление проникло на глубину 40 миль и достигло Мондидье, отрезав одну железную дорогу в направлении на Париж. К 30 марта прилив германского наступления почти захлестывал внешние укрепления Амьена. Захвачено было 80 000 пленных и 975 орудий. Раз фронт дрогнул, сама система сообщений, построенная за три года позиционной войны, способствовала быстрейшему отливу войск за передовой линией. Размах отступления в первую очередь говорил о том, что войска вырвались из управления своих командиров, а последние выпустили части из рук, потеряв всякое влияние.
Несчастие заставило союзников пойти на запоздалый шаг. По просьбе Хейга и при вмешательстве лорда Мильнера 26 марта Фош был уполномочен «согласовывать» операции союзных армий. Хотя Фош впал в немилость из-за тяжелых потерь, к которым привели его атаки в Артуа в 1915 году, и бесплодного результата наступлений на Сомме в 1916 году, сила его воли и его энергия вызывали и заслуживали доверие. 14 апреля он окончательно был назначен главнокомандующим союзными армиями. Но прежде чем это случилось, обнаружилась новая угроза со стороны германцев, хотя последние и сами этого не предвидели.
Людендорф большую часть своих резервов, удерживавших широкий выступ фронта южнее Соммы, использовал, не придавая этому большого значения, для диверсии, чтобы помочь этим развиваемой им 9 апреля атаке «Св. Георг I». Изумительно быстрый успех этой диверсии против фронта, слабо удерживаемого противником, побудил его постепенно превратить эту диверсию в главный удар.
Британцы были безнадежно близки к морю; тем не менее сопротивление их остановило прилив германцев, когда последним удалось проникнуть вглубь на 10 миль. Наступление германцев было сломлено как раз перед важным железнодорожным узлом Хазебрук, а попытка расширить фронт наступления в направлении к Ипру была сведена на нет Хейгом, оттянувшим свой фронт назад, как раз перед тем как постепенно стали прибывать сюда французские подкрепления.
Хейг усиленно жаловался, что Фош слишком медлил с посылкой на север французских резервов, но события оправдали неохоту Фоша подвергнуть себя там риску и явный излишек оптимизма его заявлений, что опасность миновала. Людендорф выпускал из своих рук резервы скупо, нередко слишком поздно и в весьма незначительных дозах для действительного успеха. Он понимал, что новый выступ фронта станет новым мешком; поэтому после захвата высоты Кеммель, когда представлялись широкие возможности, он отказался от использования успеха из боязни контрудара франко-британских войск.
Таким образом, стратегический успех не дался Людендорфу. Зато он мог похвалиться большим тактическим успехом. Потери британцев превышали 300 000 человек. Британская армия была сильно искалечена, и хотя из Англии спешно подбрасывались свежие подкрепления, а назад возвращались дивизии из Италии, Салоник и Палестины, но много месяцев должно было пройти, пока к армии могла вернуться ее наступательная сила.
10 британских дивизий временно перестали существовать, а силы германцев теперь возросли до 208 дивизий, из которых 80 все еще держались в резерве.
Однако в будущем намечалось восстановление равновесия. Дюжина американских дивизий уже прибыла во Францию, а Америка, отвечая на просьбы союзников, прилагала все усилия, чтобы увеличить приток свежих сил. Во время кризиса в марте американский главнокомандующий Першинг даже ослабил свое упорное сопротивление против частичного или преждевременного использования американских войск и пошел очень далеко, заявив Фошу, что американские войска находятся всецело в распоряжении последнего для использования там, где это потребуется. Это был вдохновенный жест, на деле же Першинг продолжал твердо держать в своих руках американские резервы и, за редким исключением, разрешал им только целыми дивизиями занимать те или иные участки фронта.
Для Германии время истекало. Это понял Людендорф, и 27 мая развил свою атаку «Блюхер» между Суассоном и Реймсом. Внезапно атаковав 15 дивизиями 7 дивизий противника, германцы перекатились через реку Эн и достигли 30 мая Марны, где их порыв выдохся. На этот раз численное превосходство германцев не было так явно выражено, как раньше. Снова атаке не помогала естественная атмосферическая завеса – туман.
По всей вероятности, большой первоначальный успех наступления был обязан отчасти стратегической внезапности – полной неожиданности как во времени, так и в месте удара, отчасти безумной глупости местного командующего армией, который твердо придерживался давно применявшегося и устарелого метода – массирования оборонявшихся на передовых позициях, где они служили сгущенной пищей для массированного огня артиллерии германцев.
И на этот раз Людендорф достиг успеха в таком объеме, которого он не желал и к которому он не был готов. Захватив противника врасплох, он и сам попал впросак. Наступление здесь было намечено просто как диверсия, дабы привлечь сюда резервы противника. Атака должна была послужить подготовкой к последнему и решительному удару по фронту британцев во Фландрии. Но начальный успех этой атаки привлек туда слишком большую, хотя и недостаточную, часть германских резервов. С фронта дорогу атаке преграждала река. Была сделана попытка нажать в западном направлении, но эта попытка не удалась, встретив сопротивление союзников: у Шато-Тьерри появились американские дивизии и развили геройские контратаки.
Людендорф создал в своем фронте два больших выступа и один немного поменьше – в фронте союзников. Следующей попыткой его было откусить «язык» у Компьена, образовавшийся между выступами фронта в районе Амьена и Марны. На этот раз внезапность не удалась, и удар 9 июня с западной стороны «языка» запоздал, чтобы совпасть с натиском слева. Затем последовала месячная передышка.
Хотя Людендорф и горел желанием нанести свой долго лелеемый удар британцам в Бельгии, он считал, что резервы их здесь все еще слишком сильны, и вновь решил остановиться на направлении наименьшего тактического сопротивления, надеясь, что мощный удар на юге оттянет резервы британцев. Ему не удалось откусить «язык» у Компьена на западе марнского выступа. Теперь он собирался тот же способ действий применить на востоке, атакуя с обеих сторон Реймс.
Но ему необходим был перерыв в действиях для отдыха и для подготовки. А передышка эта как раз и оказалась для него роковой, давая британцам и французам время оправиться, а американцам – сосредоточить силы.
Британские дивизии, надломленные и выведенные ранее из строя, теперь были реорганизованы и вернули свою боеспособность, а в результате срочного обращения к президенту Вильсону в период мартовского кризиса и предоставления дополнительного количества торговых судов с конца апреля американские войска стали прибывать по 300 000 человек в месяц. К середине июля 7 американских дивизий были готовы, чтобы помочь отражению очередного и последнего удара германцев.
5 дивизий привыкали к фронтовой обстановке далеко в Эльзас-Лотарингии, а 5 дивизий были присоединены к британцам. Наконец, еще 4 дивизии сосредоточивались в районе, где американские войска после высадки проходили свою подготовку.
Тактический успех своих же ударов погубил Людендорфа. Слишком поздно начиная действительно верить успеху, он затем каждый раз слишком долго и слишком глубоко продолжал развивать натиск, расходуя только свои резервы и вызывая ненужные и опасные промежутки между каждым ударом.
Он вбил во фронт союзников три больших клина – но ни один из них не проник достаточно далеко, чтобы угрожать какой-либо важной артерии. Эта стратегическая неудача привела к тому, что германцы остались с фронтом, изломанным дугами – фронтом, так и напрашивавшимся на фланкирующие контрудары.

Поворот прилива. 15 июля Людендорф начал новую атаку, но она уже не была неожиданностью для его противников. Восточнее Реймса германское наступление разбилось о гибкую оборону; западнее Реймса германцы проникли за Марну, но это послужило только им на гибель, сильнее впутывая их в сети обороны, так как 18 июля Фош начал давно подготовленный контрудар против другого фланга марнского выступа. Здесь Петэн легко повернул ключ, открывавший германские окопы (именно этого ключа и недоставало Людендорфу), используя большое количество легких танков, чтобы провести внезапную атаку по образу и подобию удара, проведенного у Камбрэ.
Германцам удалось достаточно долго удержать в своих руках открытыми ворота этого выступа и оттянуть свои силы, выпрямив свой фронт. Но резервы были истощены. Людендорф был вынужден отложить или даже совсем отказаться от наступления во Фландрии, и инициатива действий определенно и окончательно перешла к союзникам.
Первой заботой Фоша было удержать эту инициативу в своих руках, не давая противнику передохнуть и в то же время накапливая свои резервы. Для этого он уговорился с Хейгом, Петэном и Першингом о ряде местных наступлений с целью освободить рокадные железнодорожные коммуникации и усовершенствовать позиции на фронте, чтобы подготовиться к дальнейшим операциям.
Хейгу он предложил атаковать на секторе Лис – но Хейг взамен этого выдвинул район Соммы, считая его более подходящим. Раулинсон, командовавший 4-й британской армией, стоявшей впереди Амьена, несколько раньше передал Хейгу план широкой внезапной атаки в этом районе. Фош, отказавшись от своего предложения, согласился на этот план. Чтобы расширить атаку к югу, Фош передал в распоряжение Хейга французскую 1-ю армию (Дюбеней). Армия Руалинсона была, таким образом, удвоена. Искусные меры предосторожности позволили сохранить втайне подготовку к атаке, пока наконец 8 августа она не была развита, причем в дело были введены 456 танков.
Удар захватил противника врасплох. Южнее Соммы австралийские и канадские корпуса быстро прошли позиции германских передовых дивизий и рассеяли их. К 12 августа наступление остановилось, так как войска достигли пустыни старых полей сражения 1916 года, а также из-за отсутствия резервов. К этому времени 4-я армия только пленных захватила 21 000, потеряла же 20 000 человек!
В материальном отношении успех был велик, хотя он и не был полностью использован. Еще значительнее успех этот был в моральном отношении. Людендорф сказал:
«8 августа было черным днем германской армии в истории войны… Он выявил бесспорное падение нашей боеспособности… Войну надо кончать…».
Людендорф поставил в известность императора и правительство, что необходимо приступить к мирным переговорам, пока обстановка не станет еще хуже. Заключение, к которому пришли на совете в Спа, сводилось к следующему:
«Мы не можем больше надеяться военными операциями сломить волю противника к сопротивлению… целью нашей стратегии должен быть постепенный паралич воли противника к сопротивлению, достигаемый стратегической обороной».
Другими словами, германское командование отказалось от надежд на победу или даже от надежд удержать в своих руках захваченное и рассчитывало только избежать капитуляции на позорных для страны условиях.
10 августа Фош издал новую директиву о подготовке наступления британской 3-й армии «в общем направлении на Бапом и Перонн». Вместе с тем он желал, чтобы Хейг продолжал 4-й армией фронтальный натиск, но Хейг возражал против этого, считая такую попытку напрасной тратой жизней. Ему удалось отстоять свою точку зрения. С этих пор к выгодам новой стратегии, которой стали пользоваться, присоединились и выгоды экономии сил. Таким образом едва успели стихнуть действия 4-й армии, как двинулась 3-я армия.
С этого времени атаки французов не переставали таранить германский фронт. Фош наносил ряд быстрых ударов в различных точках; каждый из них был нацелен так, чтобы подготовить другой удар, а все вместе развивались достаточно близко друг от друга во времени и пространстве, чтобы оказывать один на другого свое влияние. Этим была ограничена способность Людендорфа, по мере того как его резервы вообще истощались, маневрировать резервами, перебрасывая их к угрожаемым направлениям.
10 августа 3-я французская армия ударила в южном направлении; затем 17 августа 10-я французская армия развила удар еще южнее. 21 августа в атаку перешла 3-я британская армия. За этим 26 августа последовал удар 1-й британской армии. Приказ Людендорфа об отступлении войскам, удерживавшим выступ фронта у Лиса, был ускорен атакой реорганизованной 5-й британской армии.
В итоге к первой неделе сентября германцы были отброшены назад на свою исходную линию – мощные укрепления позиции Гинденбурга, а 12 сентября Першинг завершил серию подготовительных операций, сгладив выступ у Сен-Миеля, – первое самостоятельное достижение американцев как боевой силы. Першинг первоначально полагал сделать эту атаку «трамплином» для направления к угольным месторождениям Брией и к восточному концу основной германской железной дороги, идущей в тыл близ Леца, но от этого проекта отказались по причинам, на которых мы остановимся несколько ниже. Таким образом, здесь не пытались развить успех.
Явные признаки падения боеспособности германцев и убеждение Хейга, что ему удастся прорыв позиции Гинденбурга, где германских резервов было больше всего, убедили и Фоша попытаться искать победу еще этой осенью, не откладывая попытки до 1919 года. Все союзные армии на западе должны были одновременно перейти в наступление.

Разгром Болгарии. Но раньше чем союзники смогли приступить к этому наступлению, на Балканах случилось событие, которое, по словам Людендорфа, «решило судьбу Четверного союза».
Людендорф все еще надеялся стойко держаться на своих мощных позициях на западе, отходя, если понадобится, постепенно назад на новые укрепленные позиции, а стратегические его фланги – в Македонии и Италии – должны были оставаться неприступными, пока германское правительство вело переговоры о благоприятном для Германии мире.
Но вызывало тревогу моральное воздействие на германский народ неудач на Западном фронте. Воля к сопротивлению германского народа была уже подорвана нехваткой продовольствия – а отчасти, возможно, и пропагандой.
15 сентября союзные армии в Салониках атаковали болгарский фронт, и он в несколько дней рухнул. Гильома, преемник Сарайля, с декабря 1917 года подготовил план наступления – а когда во время июльского кризиса он был возвращен во Францию и назначен губернатором Парижа, ему удалось уговорить союзные правительства согласиться с его планом. Сменивший его в Салониках Франшэ д’Эсперэ сосредоточил франко-сербскую ударную группу под начальством Мишича на секторе Сокол – Добро Поле, к западу от Вардара, где болгары всецело полагались на защиту, предоставляемую им горными хребтами, и в численном отношении были слабы.
15 сентября Мишич начал атаку, а когда британский удар у Дойрана сковал значительную часть болгарских резервов, он прорвался справа в направлении к Ускюбу. Болгары, армия которых оказалась разорванной на две части и которых война вообще уже истомила, пошли на мир, который и был подписан 29 сентября. Удача Франшэ д’Эсперэ не только подсекла один из корней Центрального союза, но и открыла дорогу наступления в тыл Австрии.

Первая мирная нота. Капитуляция Болгарии убедила Людендорфа в необходимости пойти на решительный шаг в сторону мира. В то время как Людендорф с трудом пытался наскрести какие-то жалкие 5–6 дивизий, чтобы построить новый фронт в Сербии, и созывал совещание политических деятелей, чтобы ознакомить их с обстановкой, Фош на Западе 26–28 сентября развил мощный штурм германских позиций, и германский фронт угрожал лопнуть.
Германское главное командование потеряло самообладание, и хотя такое состояние длилось всего несколько дней, этого было достаточно, чтобы уже нельзя было поправить дело. Днем 29 августа Людендорф изучал создавшееся положение в своей комнате в британском отеле в Спа.
Чем больше генерал углублялся в обстановку, тем казалась неразрешимее стоявшая перед ним задача. В порыве отчаяния и ярости от своего бессилия Людендорф сетовал на свои несчастия (главным образом, отсутствие у него танков) и вымещал свою злобу на тех, кто, как он полагал, разрушали его усилия. Досталось тут и ревнивым штабам, пораженческому рейхстагу, слишком гуманному кайзеру и одержимому подводной манией флоту. Постепенно он себя взвинтил до такой степени, что с ним случился эпилептический припадок. Внезапно, с выступившей на губах пеной, Людендорф упал на пол и судорожно забился…
В этот же день вечером Людендорф, физически и нравственно сломленный человек, принял решение просить о перемирии, говоря, что развал болгарского фронта опрокинул все его расчеты и предположения:
«Войска, предназначенные для Западного фронта, пришлось отправить туда… [Это] коренным образом изменило обстановку на Западном фронте, где как раз стали развиваться атаки противника… [Хотя пока] атаки эти удалось отразить, необходимо все же считаться с их продолжением».
Эти слова Людендорфа относятся к общему наступлению, предпринятому Фошем.
Американская атака на участке Маас—Аргонны началась 26 сентября, но фактически к 28 сентября выдохлась. Франко-бельгийско-британская атака началась во Фландрии 28 сентября, но хотя она и была неприятна противнику, все же не казалась слишком серьезной угрозой. Утром 29 сентября Хейг начал свой главный удар по позиции Гинденбурга, и первые же известия об этом вызвали у германцев большую тревогу.
В этой опасной и напряженной обстановке, требовавшей немедленных действий, канцлером был назначен князь Макс Баденский – в расчете, что его международная репутация умеренного и честного человека облегчит возможность поднять вопрос о мире. Чтобы можно было надеяться на успех ведения переговоров и не сознаться в своем поражении, ему нужен был (и он этого просил) срок «в 10, 8, даже 4 дня, прежде чем я должен буду обратиться к врагам с предложением о мире». Но Гинденбург просто ответил, что «серьезность военной обстановки не допускает никакого промедления», и настаивал на том, чтобы «нашим врагам немедленно было передано предложение о мире», а Людендорф жалобно повторял одно и то же: «Я хочу спасти мою армию!».
В итоге 3 октября президенту Вильсону было послано предложение немедленно заключить перемирие.
Это было открытое признание всему миру своего поражения. Но еще раньше этого – 1 октября – германское командование разложило свой внутренний фронт, сообщив то же самое собравшимся на совещание представителям всех политических партий.
Люди, которых так долго держали в темноте, были ошеломлены внезапно пролитым светом. Громадный толчок к действию получили все силы, стоявшие за пацифизм, и вообще все инакомыслящие.
В то время как германское правительство обсуждало вопросы перемирия и запрашивало Людендорфа о положении армии и возможности дальнейшего сопротивления, если условия перемирия будут неприемлемы, Фош продолжал свой натиск.

Прорыв позиции Гинденбурга. План общего наступления обнимал ряд сходившихся в одну точку и почти одновременно развиваемых атак.
1-я и 2-я – американцами между рекой Маас и Аргоннским лесом и французами – западнее Аргонн. Обе атаки в направлении на Мезиер. Начало их – 26 сентября.
3-я – британцами на фронте Сен-Кантен—Камбрэ, в общем направлении на Мобеж; начало – 27 сентября.
4-я – бельгийцами и союзными силами в направлении на Гент. Начало – 28 сентября.
Наступление в общем носило характер клещеобразного нажима против широкого выступа к югу между Ипром и Верденом. Атака в направлении на Мезьер отгоняла находившуюся здесь часть германских армий на трудную и неудобную местность Арденн, подальше от естественного для них пути отступления через Лотарингию. Помимо того, местность эта была опасно близка к петле, образуемой линией Антверпен—Маас, которую германцы только готовили к обороне.
Атака в направлении на Мобеж угрожала другой важной коммуникационной линии и путям отступления, ведущим через льежскую лазейку, но для этого атака должна была быть глубже развита.
Американцам в этих атаках приходилось иметь дело с наиболее серьезными естественными препятствиями. Британцы должны были натолкнуться на самые сильные укрепления, и здесь же находилась большая часть войск противника.
Атака, начатая Першингом, вначале развивалась хорошо. К преимуществам численного превосходства сил (примерно 8: 1) добавились преимущества внезапности. Но вскоре из-за перебоев в снабжении и трудностей развития успеха на такой местности порыв войск выдохся. Когда после ожесточенной борьбы и тяжелых потерь атака была окончательно остановлена, то американская армия все еще была далека от жизненно важной для противника железной дороги.
Американская армия – молодая и еще не закаленная боями – переживала те же муки роста, что и британская в 1915–1916 годах. Трудности Першинга увеличивались еще тем, что он отказался от собственного предложения – развития успеха у Сен-Миеля в направлении к Мецу, учтя возражения Хейга против такого наступления, которое, хотя и являлось многообещающим по своей конечной цели, все же отклонялось от общего направления других атак союзников.
Первоначальный план Фоша для общего наступления был соответственно пересмотрен, и как следствие Першинг не только получил более трудный участок для атаки, но ему была дана всего лишь одна неделя на подготовку удара. Недостаток времени вынудил Першинга ввести в дело малоподготовленные и неопытные дивизии вместо того, чтобы перебросить сюда более опытные дивизии, уже участвовавшие в боях у Сен-Миеля.
В итоге же оказалось, что упрямство Хейга было ни к чему, так как британцам удалось прорвать фронт позиции Гинденбурга раньше, чем атака на участке Маас – Аргонны отвлекла туда с фронта атаки Хейга какие-либо германские резервы.
Хейг, продвигая вначале вперед свой левый фланг, облегчил этим атаку правого фланга, наступавшего против сильнейшей части «позиции Гинденбурга» – Северного канала. К 5 октября британцы прошли системы обороны германцев, и впереди расстилалась неукрепленная местность.
Но атакующий имел на этом участке меньше дивизий, чем обороняющийся,[47] танки вышли из строя, и британцы не могли наступать достаточно быстро, чтобы явиться серьезной угрозой отступлению германцев.
Прошло несколько дней, и германское главное командование воспрянуло духом; оно даже прониклось оптимизмом, увидев, что прорыв позиции Гинденбурга не сопровождается фактической ликвидацией всего фронта. Бодрость вливали и донесения об ослаблении натиска союзников, в частности, недостаточная активность их в использовании представившихся возможностей. Людендорф продолжал желать перемирия, но хотел его только для того, чтобы дать войскам передышку как прелюдию к дальнейшему сопротивлению и обеспечить спокойное отступление на более короткую оборонительную линию, расположенную ближе к границе. К 17 октября он даже думал, что ему удастся выполнить это и без передышки. Вызвано это было не тем, что произошли решающие изменения в обстановке, а скорее тем, что Людендорф сам стал иначе расценивать обстановку. Никогда обстановка не была столь безнадежной, как он это вообразил 29 сентября. Но его первое тяжелое впечатление и уныние вызвали такие же настроения и в политических кругах, распространяясь дальше, как круги от брошенного в воду камня.
Натиск союзных армий и их упорное наступление ослабили волю к сопротивлению германского правительства и германского народа. Убеждение в конечном поражении воспринималось ими труднее, чем лицами, возглавлявшими армии, но эффект этого, будучи раз вызван, был несоизмеримо значительнее и глубже.
Косвенные моральные влияния военного и экономического гнета усугублялись прямым влиянием пропаганды за мир, искусно проводимой и интенсивно развертываемой Нортклифом.
«Внутренний фронт» стал давать трещины позднее, но развалился он быстрее, чем боевой фронт.

Паралич Турции. Наступление, намеченное на весну в Палестине, было прервано кризисом во Франции; поэтому из Палестины была оттянута большая часть британских войск Алленби. Пробел был заполнен подкреплениями из Индии и Месопотамии. К сентябрю Алленби вновь был готов повести наступление. Он тайно сосредоточил главную массу своей пехоты, а за ней и конницу, на фланге со стороны Средиземного моря. В это время Лоуренс и его арабы, появившись из пустыни, неуловимые и незаметные, как москиты, угрожали коммуникациям противника и отвлекали его внимание.
На рассвете 19 сентября войска, сосредоточенные на западе, пошли в атаку, тесня фронт турок к северо-востоку, в направлении на гористую местность, глубже внутрь страны. В прорыв прошла конница, направляясь прямо по прибрежному коридору на расстоянии 30 миль, а затем завернула на восток, чтобы ударить по тылу турок. Единственный оставшийся открытым путь отступления на восток вел через Иордан и был прегражден блестяще действовавшей здесь британской авиацией, забрасывавшей турок бомбами. Попавшись в западню, главные силы турецкой армии были окружены, а конница Алленби развила между тем достигнутый у Меггидо успех быстрым и неустанным преследованием противника, в процессе которого был захвачен вначале Дамаск, а затем и Аллепо.
Беззащитные турки, которым угрожало прямое наступление Милна из Македонии на Константинополь, 30 октября сдались.

Разгром Австрии. Последняя попытка австрийцев к наступлению на Итальянском фронте во взаимодействии с германскими атаками во Франции была отбита на реке Пиаве в июне. Диаз подождал, пока обстановка не созреет для перехода в свою очередь в наступление. Он выжидал внутреннего разложения Австрии к того срока, когда она больше не сможет надеяться на поддержку Германии. 24 октября армия Кавана двинулась, чтобы овладеть переправами через Пиаву, а 27 октября развилась главная атака, проводимая в направлении Витторио-Венето с целью отрезать австрийцев, находившихся в Адриатической равнине, от тех, которые находились в горах.
К 30 октября австрийская армия была разрезана на две части. Отступление превратилось в полный разгром, и в тот же день Австрия запросила мира, который и был подписан 4 ноября.

Занавес падает на Западном фронте. Уже 23 октября президент Вильсон ответил на запрос Германии нотой, которая фактически требовала безусловной капитуляции. Людендорф хотел продолжать борьбу, надеясь, что успешная оборона на германской границе поколеблет решимость союзников. Но уже не в его власти было влиять на обстановку: воля германского народа к сопротивлению была сломлена, советов Людендорфа больше не слушали. 26 октября он вынужден был уступить.
Затем канцлер в течение 36 часов лежал в беспамятстве, приняв слишком большую дозу снотворного лекарства, чтобы избежать бессонницы после перенесенной инфлюэнцы.
Когда он вечером 3 ноября смог вернуться к своим обязанностям, капитулировала не только Турция, но и Австрия. Если обстановка на Западном фронте казалась несколько благоприятнее, то вместе с тем австрийская территория и австрийские железные дороги могли теперь послужить базой для операций против Германии. Несколько недель назад генерал фон Гальвиц в разговоре с германским канцлером указал, что такое стечение обстоятельств, тогда казавшееся невозможным, окажется «решающим».
На следующий день в Германии вспыхнула революция и быстро разлилась по всей стране.
И в эти последние дни страшного и многостороннего психологического напряжения «красный отблеск» восставшего тыла казался еще более зловещим из-за надвигавшейся на фронте в Лотарингии тучи. Здесь с 1 ноября на направлении, более чувствительном, чем другие, возобновился натиск американцев. «Если желать и дальше удерживать линию Антверпен—Маас», то никак «нельзя было позволить врагу наступать на этом направлении». Если бы натиск противника развивался, то следующую линию обороны пришлось бы организовать уже не на границе, а на Рейне.
Но революция разгоралась с каждым часом, причем масло в огонь подливало то, что кайзер неохотно шел на отречение, а это задерживало мирные переговоры. Компромисс с революционерами являлся единственным шансом, и 9 ноября принц Макс передал свои полномочия социалисту Эберту. Германия стала республикой, отвечая уговорам президента Вильсона и идя навстречу возраставшему недовольству германского народа своими вождями, приведшими народ к несчастью. В германском флоте вспыхнули восстания, когда командиры пытались послать моряков в отчаянное предприятие против британцев. 6 ноября германские делегаты выехали из Берлина, чтобы завязать переговоры о перемирии.
В дни, предшествовавшие их приезду, союзники опасливо обсуждали условия, на которых должен был быть заключен мир, но здесь голос Фоша был ясен и решающ. Президент Вильсон предложил, чтобы условия, на которых должно быть заключено перемирие, были предоставлены решению военных авторитетов. Хейг, поддержанный Мильнером, отстаивал умеренность:
«Германия в военном отношении не сломлена. В течение последних недель армии ее, геройски сражаясь, отступали в блестящем порядке. Поэтому необходимо поставить Германии такие условия, на которые она согласится пойти… Чтобы закрепить победу, достаточна эвакуация всех захваченных территорий и Эльзас-Лотарингии».
Британцы опасались также возможной партизанской войны и считали, что в качестве предупредительной меры против распространения большевизма нельзя допускать демобилизации германской армии.
Фош согласился, что «без сомнения, германская армия сможет занять новую позицию и что мы не сможем этому помешать».
Но он не соглашался с условиями Хейга и настаивал не только на передаче германцами союзникам трети своей артиллерии и половины своих пулеметов, но считал также, что союзники должны занять Рейнскую область, устроив предмостные укрепления и на восточном берегу Рейна. Только удерживая Рейн, союзники будут гарантированы, что германцы не смогут несколько позднее прервать мирные переговоры. Предложение Хейга облегчит отступление германцев и организацию новой позиции сопротивления. Фош, кроме того, заявил Клемансо, что занятие этой области послужит не только залогом безопасности, но и залогом для репараций.
Першинг пошел даже дальше Фоша и возражал вообще против перемирия. Фош привел против этого следующие логические доводы.
«Война есть только средство к достижению определенных результатов. Если германцы подпишут теперь перемирие, приняв поставленные нами условия, то результаты будут наши. А раз это будет достигнуто, то ни один человек не имеет права заставить пролить хотя бы еще несколько капель крови».
Действительные результаты, к которым стремился Фош, ставя свои условия, выходили за пределы перемирия. Если бы германская армия была сметена с пути, то Франция оказалась бы в состоянии заключить мир, руководствуясь своими условиями, а не условиями президента Вильсона. Таким образом парадоксальный результат поступка президента, позволившего солдатам выработать условия перемирия, выразился в том, что он свел на нет мирные условия, выраженные в «14 пунктах» президента Вильсона, и позволили германцам справедливо жаловаться – хотя это ни к чему не привело – что они попались на обман Вильсона, поверив его обещаниям, и это привело их к гибели.
Следующий пункт разногласий касался того, следует ли при обсуждении условий перемирия говорить о репарациях. Британцы возражали, французы же настаивали. Клемансо разумно говорил – против этого нечего было возразить: «Я хочу только упомянуть об этом принципе», и стоял за расплывчатую, но понятную формулу «репараций за убытки». Французский же министр финансов усиливал потенциальный эффект этого принципа, предлагая невинное на первый взгляд добавление, а именно: «Любые новые требования или притязания союзников останутся в будущем без внимания». Полковник Хауз проглотил эту пилюлю, и благодаря его поддержке эта оговорка была добавлена к условиям.
Дальнейший вопрос касался морских условий, и здесь позиции отдельных наций переменились. Фош, ставивший такие жесткие военные условия, теперь старался облегчить для Германии морские условия и требовал просто сдачи подводных лодок. Он спросил с явной насмешкой:
«Что касается германского надводного флота, чего вам его бояться? В течение всей войны только отдельные суда рискнули выйти в море. Сдача и этих единиц будет просто демонстрацией, которая понравится обществу, но больше ничего.
Сэр Эрик Гедд, первый лорд Адмиралтейства, напомнил Фошу, что британский флот «отгонял и страшил» германский флот, указав далее на то, что, если оставить германский флот в целости, тяготы войны будут длиться для британского флота, пока не заключат мира.
Ллойд-Джордж предложил столь же действительный, но менее унизительный для Германии компромисс. Морские условия должны говорить об интернировании, а не о сдаче германских над водных судов. Это предложение собрало большинство голосов, хотя Адмиралтейство пошло на уступки с явным протестом. В конечном счете, помимо сдачи 150 подводных лодок, поставили условием интернирование «в нейтральных портах, а в случае отсутствия их – в портах союзников» 10 дредноутов и 6 крейсеров, не считая легких сил. Учитывая трудность найти соответствующий нейтральный порт, в конце концов наметили британскую базу Скапа-Флоу.
Одно из важных значений затянувшейся дискуссии заключалось в том, что условия, которые хотели поставить Германии, не были выработаны, пока не капитулировала Австрия. Значение этого в том, как это и предвидел Ллойд-Джордж, что теперь союзники «могли предъявить Германии более жесткие условия» с меньшими опасениями получить отказ.
Согласие Германии на эти суровые условия было ускорено не обстановкой на Западном фронте, а скорее разложением «внутреннего фронта» вместе с угрозой нового удара в тыл через Австрию. Наступление союзников на западе все продолжалось. В некоторых местах оно как будто за последние дни успешно развертывалось. Но главные силы германцев все же благополучно ушли с самого опасного сектора, а полное разрушение ими грунтовых и железных дорог не позволяло союзникам так же быстро продвигать снабжение, как наступали войска. Неизбежно должна была настать передышка, пока эти дороги удалось бы починить, таким образом, и германцы выиграли бы время, чтобы укрепить свое сопротивление. Наступление к 11 ноября достигло линии Понт-а-Муссон – Седан – Мезиер – Мон-Гент, линии начальных боев 1914 года, но в стратегическом отношении это наступление остановилось.
Правда, предвидя это, Фош сосредоточил большую группу франко-американских сил с целью развить удар ниже Меца, прямо на восток в Лотарингию. Поскольку общее наступление союзников поглотило почти все резервы противника, этот удар, если его провести достаточно глубоко и быстро, обещал обойти целиком всю эту новую линию обороны вдоль реки Маас к Антверпену и мог даже сорвать планомерное отступление противника к Рейну. Но мало вероятностей, что этот удар в Лотарингии, подготовленный на 14 ноября, смог бы разрешить до сих пор неразрешимую задачу поддержания первоначального темпа наступления, как после первого прорыва. Фош так не думал. Когда его спросили, сколько времени понадобится, чтобы отогнать германцев назад, за Рейн, если они откажутся от условий перемирия, он ответил: «Быть может три, быть может четыре или пять месяцев. Как знать!» А его послевоенные комментарии к этому лотарингскому наступлению говорят:
«Значение этого наступления всегда преувеличивалось. На него смотрели, как на неизбежный удар, который должен был быть нанесен и вызвать нокаут немцам. Это глупость. Лотарингское наступление само по себе не было важнее, чем атака, готовившаяся в то время в Бельгии на реке Лис».
Более знаменательным было решение, принятое 4 ноября, уже после капитуляции Австрии, – подготовить концентрическое наступление на Мюнхен тремя союзными армиями. Армии эти должны были за пять недель сосредоточиться на австро-германской границе. В дополнение отдельный авиационный отряд Тренчарда должен был забросать бомбами Берлин, причем атака эта должна была проводиться в масштабе, к которому в воздушной войне еще не прибегали.
Численность американских войск в Европе выросла теперь до 2 085 000 человек, а число дивизий до 42, из коих 32 были готовы для боя. Внутренняя обстановка и очевидное развертывание внешних, ближайших, поддающихся предвидению событий были главнейшими факторами, приведшими Германию к решению капитулировать. А одинокий, еще проектируемый удар союзников по сильнейшему участку фронта германцев почти не играл здесь никакой роли.
Германским делегатам, когда дома была революция, на южной границе страны нарастала новая угроза, а на западе росло напряжение, не оставалось другого выхода. Им пришлось пойти на тяжелые условия перемирия, которые и были подписаны в вагоне Фоша, в лесу Компиен, в 5 часов утра 11 ноября. А в 11 часов того же утра Мировая война окончилась.