Но Керенскому, который уже шел рука об руку с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, примирение с Корниловым было не нужно. Он всюду разослал телеграммы с указанием, что Корнилов прислал к нему члена Государственной Думы Владимира Львова с требованием предоставить ему (Корнилову) диктаторские права.
Корнилов, я, Романовский, а затем Деникин и Марков были объявлены изменниками и предателями родины, и состоялся приказ о предании нас суду*.

Керенский, сообщая об этом по телеграфу «всем, всем, всем», указал, что никакое из наших распоряжений не должно исполняться. Я тогда послал телеграмму Керенскому с запросом, чьи же оперативные распоряжения должны исполняться на фронте. Я указал,
что перерыва в преемственности власти быть не может, что и теперь делаются распоряжения относительно усиления Северного фронта и что обстоятельства могут потребовать отдачу и иных распоряжений.
В ответ на это последовало новое распоряжение («всем, всем, всем»), что оперативные распоряжения генерала Корнилова и отдаваемые его именем — обязательны к исполнению. Получилось довольно пикантное положение, при котором Временное правительство, объявив людей изменниками и предателями, указывает на необходимость исполнять их распоряжения.
Генерал Корнилов, возмущенный содержанием обвинительной телеграммы Керенского, разослал свою: «Телеграмма министра-председателя во всей своей первой части
является сплошной ложью: не я посылал члена Государственной Думы Владимира Львова к Временному правительству, а он приезжал ко мне, как посланец министра-председателя; тому свидетель член 1-й Государственной Думы Аладьин. Таким образом, совершилась великая провокация, каковая ставит на карту судьбу отечества.
Русские люди, великая родина наша погибает, близок час кончины. Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство, под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну. Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей родины.
Все, у кого бьется русское сердце, кто верит в Бога, в храм, молите Господа о явлении величайшего чуда, чуда спасения родимой земли. Я, генерал Корнилов, сын крестьянина и казака, заявляю всем и каждому, что лично мне ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ путем победы над врагом до Учредительного Собрания, на котором он сам решит свою судьбу и выберет уклад своей новой государственной жизни.
Предать же Россию в руки ее исконного врага, германского племени, и сделать русский народ рабом немцев я не могу, не в силах, и предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли.
Русский народ — в твоих руках жизнь твоей страны. Генерал Корнилов».
Почти одновременно с этим обращением был отдан генералом Корниловым следующий приказ по армии и флоту: «Я, Верховный Главнокомандующий генерал Корнилов, объясняю всем вверенным мне армиям в лице их командного состава, комиссаров и выборных организаций — смысл происшедших событий. Мне известно из документальных данных донесений контрразведки, перехваченных телеграмм и личных наблюдений нижеследующее: 1) Взрыв в Казани, где погибло более миллиона снарядов
и 12 000 пулеметов, произошел при несомненном участии германских агентов.
2) На организацию разрухи рудников и заводов Донецкого бассейна и Юга России — Германией истрачены миллионы рублей.
3) Контрразведка из Голландии доносит: а) На днях намечен одновременный удар на всем фронте с целью заставить дрогнуть и бежать нашу разваливающуюся армию.
б) Подготовлено восстание Финляндии.
в) Предполагаются взрывы мостов на Днепре и Волге. Организуется восстание большевиков в Петрограде.
4) 3/16 августа в Зимнем дворце, на заседании Совета министров, Керенский и Савинков лично просили меня быть осторожнее и не говорить всего, так как в составе министров есть люди ненадежные и неверные.
5) Я имею основание тяжко подозревать измену и предательство в составе различных безответственных организаций, работающих на немецкие деньги и влияющих на работу правительства.
6) В связи с вышеизложенным и в полном согласии с управляющим Военным министерством, Савинковым, приезжавшим в Ставку 24 августа / 6 сентября, был разработан и принят ряд мер для подавления большевистского движения в Петрограде.
7) 25 августа ко мне был прислан член Думы Львов и имела место историческая провокация.
8) У меня не могло быть сомнения в том, что безответственное влияние взяло верх в Петрограде и родина подведена к краю могилы. В такие минуты не рассуждают — я принял известное вам решение: спасти Отечество или умереть на своем посту.
Вам хорошо известна моя прошлая жизнь, и я заявляю, что ни прежде, ни ныне у меня нет ни личных желаний, ни личных целей и стремлений, а только одна задача, один подвиг жизни — спасти родину — и к этому я зову вас всех и в обращении к народу звал и Временное правительство, — пока я ответа не имею.
Должности Верховного Главнокомандующего я не сдал, так как никто из генералов ее не принимает, а потому приказываю всему составу армии и флота, от главнокомандующих до последнего солдата, всем комиссарам, всем выборным организациям — сплотиться в эти роковые минуты жизни отечества воедино и все силы свои без мысли о себе отдать делу спасения родины. А для этого, в полном спокойствии, оставаться на фронте и грудью противостоять предстоящему натиску врага.
Честным словом офицера и солдата еще раз заверяю, что я, генерал Корнилов, сын простого казака-крестьянина, всею жизнью своею, а не словами, показал беззаветную преданность родине и свободе, что я чужд каких-либо контрреволюционных замыслов и стою на страже завоеванных свобод — при едином условии дальнейшего существования независимости народа русского. Генерал Корнилов».
Этот приказ и предыдущая телеграмма показывают, что генерал Корнилов верил в конечный успех предпринятого им дела. Он не сомневался в том, что выступление большевиков в Петрограде произойдет, и не сомневался в решительности Крымова довести дело до конца.
Но никакого выступления большевиков в Петрограде не произошло.
Руководители большевиков, конечно, поняли, что выступление в это время для них гибель. Совет рабочих и солдатских депутатов объединил свою работу с работой Временного правительства и были приняты меры, дабы не допустить корпус генерала Крымова подойти к Петрограду. На встречу Туземной дивизии была выслана мусульманская депутация. Керенский обратился к бывшему в это время в Петрограде генералу Алексееву, чтобы он помог ликвидировать «наступление» генерала Крымова. Генерал Алексеев написал Крымову записку о том, что в Петрограде всё спокойно, что никакого выступления большевиков нет и просил его остановить войска и самому немедленно прибыть в Петроград. Генерал Крымов отдал приказ корпусу вперед не продвигаться и поехал в Петроград*.

Генерал Алексеев направил его к Керенскому. В чем заключался их разговор, я не знаю; затем генерал Крымов прошел в канцелярию военного министра и застрелился. Перед смертью он написал письмо генералу Корнилову и послал его с адъютантом. Письмо было получено Корниловым, но с его содержанием он никого не познакомил**.

По рассказам лиц, бывших в комнате, соседней с той, в которой (в Зимнем дворце) находились Керенский и Крымов, разговор их носил очень бурный характер. Крымов вышел из комнаты Керенского очень взволнованный и отправился в канцелярию военного министра. Там он попросил дать ему возможность написать письмо генералу Корнилову и отдохнуть, сказав, что он очень устал. Написав письмо, он дал его своему адъютанту с поручением немедленно отправиться в Могилев и передать его в руки ген. Корнилову. После ухода адъютанта он застрелился. Приехавший в Могилев адъютант явился ко мне и от меня узнал о смерти ген. Крымова. Занятый какой-то срочной работой, я приказал адъютанту подняться в следующий этаж в комнату дежурных
офицеров и подождать там меня. Минут через пять я пошел к генералу Корнилову доложить о приезде адъютанта ген. Крымова; но в комнате дежурных офицеров адъютанта не оказалось и мне сказали, что Корнилов при входе в комнату приехавшего офицера был там и позвал его с собой в свой кабинет. Подходя к кабинету ген. Корнилова, я встретил выходившего оттуда адъютанта Крымова. Генерал Корнилов сидел за письменным столом, откинувшись на спинку кресла. На мой вопрос, что содержится в письме ген. Крымова, генерал Корнилов, помолчав несколько секунд, сказал: «Крымов застрелился сам». На мой повторный вопрос: «Я письмо порвал. Ничего особенного он не пишет. Одно ясно и верно — это то, что он застрелился сам, и никто его не убивал». Ясно было, что Корнилов почему-то, как тогда, так и впоследствии, не хотел никому сообщить содержание полученного им письма. Если не ошибаюсь, 30 августа / 12 сентября мы узнали, что вся операция генерала Крымова, вследствие невыступления большевиков, закончилась.
Совет союза казачьих войск*.

хотел выступить в качестве посредника между Керенским и Корниловым, но из этого ничего не вышло. Вот как об этом было изложено в воззвании войскового атамана Терского войска Караулова к Терскому войску: «Совет казачьих войск предложил свои услуги Временному правительству для предотвращения братоубийственного столкновения, настаивая на необходимости переговорить непосредственно с Корниловым, дабы путем откровенного разговора с обеими сторонами предотвратить дальнейшее развитие запутавшейся “авантюры или рокового недоразумения”, как охарактеризовал А. Ф. Керенский всю обстановку дела в разговоре со мной, Дутовым и Аникеевым в 1—2 ч ночи 29 августа / 11 сентября. Сначала Керенский, с видимой охотой, согласился на наше предложение, но ко времени нашего предполагавшегося отъезда из Петрограда в Ставку отказал нам в выдаче пропуска на выезд и возвращение, чем поставил нас в невозможность раскрыть Корнилову глаза на действительность. Наша поездка не состоялась. Совет союза казачьих войск выразил по этому поводу свой протест и остановился на твердой уверенности, что братоубийственное столкновение, видимо, не для всех представляется одинаково опасным, а потому, на запрос представителей Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, за кого идет Совет — за Керенского или за Корнилова, — Совет союза казачьих войск ответил: Казаки стоят только за отечество и, не желая его гибели в гражданской войне, участия не будут принимать ни с той, ни с другой стороны».

Временное правительство решило ликвидировать Ставку. С этой целью в Минске, при штабе Западного фронта, был сорганизован чисто большевистский карательный отряд, который должен был разгромить Ставку.
Керенский, как нам сообщили из Петрограда, был очень воинственно настроен и склонялся к вооруженной карательной экспедиции. Но затем, после настойчивых заявлений со стороны представителей различных общественных организаций и политических групп, согласился попросить генерала Алексеева взять на себя задачу уговорить генерала Корнилова сдать ему, генералу Алексееву, назначаемому в Ставку начальником штаба Верховного Главнокомандующего, временно должность Верховного Главнокомандующего и покориться дальнейшему решению Временного правительства. Генерал Алексеев принял на себя эту миссию.
Поздно вечером 31 августа / 13 сентября мне доложили, что меня, из Витебска, вызывает к прямому проводу генерал Алексеев. Генерал Алексеев сообщил о характере своей миссии и прибавил, что он может продолжать путь в Могилев лишь при условии, если ему я, от имени генерала Корнилова, поручусь, что он никаких неприятностей в Ставке не будет иметь и что ему будет обещано, что генерал Корнилов и я, как начальник штаба, сдадим ему свои должности и подчинимся его решению.
Затем он сказал, что он соглашается принять на себя это более чем неприятное поручение единственно с целью ликвидировать все происшедшее без кровопролития; если б он не согласился, то был бы послан карательный отряд, на чем и теперь еще продолжает настаивать Совет рабочих и солдатских депутатов; что он должен срочно сообщить в Петроград, согласен ли Корнилов подчиниться решению Временного
правительства и что Керенский, по глубокому убеждению его, Алексеева, надеется, что Корнилов откажется и что тогда будет отправлен отряд, прибытие которого в Могилев, конечно, вызовет кровавое столкновение.
Чтобы проверить, действительно ли я по телеграфу говорю с Алексеевым, я задал ему несколько вопросов, на которые только он один мог дать мне ответы, и, убедившись, что со мной действительно говорил Алексеев, пошел к Корнилову. Генерал Корнилов, выслушав меня, попросил собрать старших чинов штаба и нескольких других поименно названных им лиц. Когда все собрались, я вновь передал все, что мне сообщил Алексеев. Корнилов попросил всех высказаться. У большинства настроение было боевое; многие считали недопустимым подчиниться Временному правительству после всего того, что произошло; что касается ожидаемого карательного отряда, то высказывались в том смысле, что при наличии в Могилеве верных частей этот отряд просто будет уничтожен.
Я категорически высказался против возможности дальнейшего сопротивления; указал, что после первого карательного отряда будет прислан новый; что мы отрежем Ставку от фронта и будет прекращено управление армиями; что если поступить так, как предлагается, то мы только сыграем в руку Керенскому; что мы тогда действительно
совершим преступление перед родиной и только подтвердим, что Керенский, объявляя нас предателями, был прав; что теперь надо покориться и требовать суда; при этом выяснится, что мы действительно хотели спасти армию и родину и все, что произошло, — произошло исключительно вследствие преступного и провокационного поведения
Керенского.
После моего определенного заявления больше никто не настаивал на продолжении сопротивления. Генерал Корнилов молчал. Затем он встал и, сказав мне, чтобы я пришел к нему через час, распустил совещание.
Когда я к нему вновь пришел, он мне сказал: «Вы правы, дальнейшее сопротивление было бы и глупо, и преступно. Пойдите на телеграф, заявите, что я и Вы ему подчинимся и ему в Ставке не угрожают никакие неприятности».
Я сейчас же все передал генералу Алексееву.
1/14 сентября генерал Алексеев прибыл в Ставку; сначала он прошел к генералу Корнилову, а затем пришел ко мне. Он мне сказал, что согласился принять должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего при непременном условии
немедленного проведения в жизнь всех требований Корнилова. Что Керенский обещал и что он будет идти по пути, начертанному Корниловым, и надеется спасти армию и добиться возможности продолжать войну. Я на это сказал: «Неужели, Михаил Васильевич, Вы верите Керенскому? Неужели Вы допускает, что он Вам это говорил искренно? Разве Вы не видите, что теперь у Керенского, пока его самого не свергнули,
один только путь — это путь соглашения с Советом рабочих и солдатских депутатов. Вас послали сюда и Вам предложили пост начальника штаба Верховного Главнокомандующего только потому, что надо было исполнить требование общественного мнения и что Вы, пожалуй, единственный человек, который мог ликвидировать Ставку без кровопролития. Я убежден, что и Вы неприемлемы для Керенского; Вы здесь пробудете не долго».
Генерал Корнилов, которому генерал Алексеев также довольно оптимистично высказывался относительно будущего, сказал ему: «Вам трудно будет выйти с честью из положения. Вам придется идти по грани, которая отделяет честного человека от бесчестного. Малейшая Ваша уступка Керенскому — толкнет Вас на бесчестный поступок. Думать же, что Керенский, который теперь, конечно, в руках Совета рабочих и солдатских депутатов, пойдет на выполнение всех моих требований, — не приходится. В лучшем случае — или Вы сами уйдете, или Вас попросят уйти».
Вечером 1/14 сентября я был на квартире у 2-го генерал-квартирмейстера, полковника Плюшевского-Плюшика. Во время ужина мне передали по телефону, что генерал Алексеев меня вызывает на мою квартиру, так как у него есть ко мне срочное дело. Я поехал в штаб, где жил. Генерал Алексеев пришел ко мне и сказал, что он получил приказание от Временного правительства немедленно арестовать Корнилова, меня, Романовского и других участников выступления, что он просит меня оставаться на квартире, считаясь арестованным. Через два дня Корнилову и мне было объявлено, что всех арестованных приказано перевести в гостиницу «Метрополь», а наши помещения очистить к ожидаемому приезду в Ставку нового верховного главнокомандующего — Керенского.

ГЛАВА VII

В гостинице «Метрополь» разместили нас довольно сносно. Арестованных было много. Кроме главных — Корнилова, меня и Романовского, арестовали еще товарища министра путей сообщений Кислякова, 2-го генерал-квартирмейстера Плющевского-Плюшика, члена 1-й Государственной Думы Аладьина, нескольких офицеров Генерального штаба
и весь состав исполнительного комитета союза офицеров, находившегося в Могилеве. В Бердичеве были арестованы главнокомандующий Юго-Западным фронтом Деникин, его начальник штаба Марков, командующие армиями Эрдели и Ванновский и с ними еще несколько человек.
Для расследования нашего дела была назначена Особая следственная комиссия под председательством главного военного прокурора Шабловского. Членами этой комиссии были назначены военные следователи, полковники Украинцев, Раупах и Колосовский (или Колосов).
Внутреннюю охрану нашего арестного помещения нес Текинский конный полк. Надо сказать, что генерал Корнилов, говоривший по-текински, пользовался громадной популярностью в полку; текинцы его называли: «наш бояр». Первоначально для охраны нас хотели назначить Георгиевский полк, но текинцы просили, чтобы внутреннюю охрану предоставили им. В этом отношении нам помогли председатель следственной комиссии Шабловский и генерал Алексеев, настоявшие, чтобы против непосредственной охраны нас текинцами не возражали. Охрана от Георгиевского полка выставлялась снаружи помещения.
После первых же допросов, произведенных членами следственной комиссии, выяснилось, что все они относятся к нам в высшей степени благожелательно. От них же мы узнали, что Совет рабочих и солдатских депутатов настаивает на самом срочном производстве следствия и предании нас военно-полевому суду; что Керенский также считает, что мы подлежим военно-полевому суду; что следственная комиссия
постарается затянуть следствие, насколько только это будет возможно и будет настаивать на гласном нормальном суде.
Для нас, конечно, было понятно, что и для Совета рабочих и солдатских депутатов, и для Керенского совсем не улыбается доводить дело до нормального суда, на котором выяснится вся истина. Для них нужен был скорейший над нами военно-полевой суд и расстрел.
Нас, в первые дни после нашего ареста, спасло то, что мы были арестованы в двух группах: в Могилеве и в Бердичеве. Нужно было, все же, предварительно допросить на местах, не соединяя арестованных вместе. А на это требовалось время, и следственная комиссия не спешила. В это же время во всей печати была поднята кампания против
предполагавшегося предания нас военно-полевому суду и появился ряд статей, объясняющих действительный смысл всего того, что произошло. Керенскому не считаться с этим было трудно. Но все же до самого конца пребывания своего у власти он проводил мысль о необходимости судить нас военно-полевым судом. Это мы знали от членов следственной комиссии.
Между тем пребывание наше в Могилеве стало волновать Могилевский и Петроградский Советы рабочих и солдатских депутатов. Дело в том, что в Могилеве находился Корниловский ударный полк. Этот полк был сформирован из добровольцев на фронте, в VIII-й армии, когда ею командовал генерал Корнилов. Полк был в блестящем порядке, под начальством преданного генералу Корнилову капитана Генерального штаба Неженцева. По одному знаку генерала Корнилова полк пошел бы куда угодно. Ежедневно, около 12 ч дня, полк, возвращаясь с учения, проходил перед гостиницей «Метрополь» и приветствовал криками «ура» генерала Корнилова,
подходившего к окну.
Всем было ясно, что если б генерал Корнилов захотел, то, с помощью Корниловского и Текинского полков, он мог бы не только когда угодно уйти из-под ареста, но и арестовать прибывшего в Ставку Керенского. Было решено нас перевести в Быхов, а Корниловский полк отправить на Юго-Западный фронт. Командиру полка, явившемуся за приказаниями к своему шефу, генерал Корнилов дал указание подчиниться распоряжению Ставки, сказав, что за безопасность его и всех нас, при наличии текинцев, беспокоиться не приходится.
Во время нашего пребывания в гостинице «Метрополь» ко мне попросил разрешение зайти брат жены Керенского, Генерального штаба генерал-майор Барановский, бывший у меня, в дивизии на фронте , начальником штаба, а в этот период бывший начальником канцелярии у Керенского.
Когда он пришел, я его спросил: «Что можете сказать, Владимир Львович?»
«Могу только повторить то, что уже сказано генералом Корниловым, то есть что все произошло вследствие провокации Керенского».
Перед нашим переводом из Могилева в Быхов, по постановлению председателя следственной комиссии Шабловского, было освобождено значительное число арестованных, никакого активного участия в Корниловском выступлении не принимавших. Из старших чинов были освобождены — начальник военных сообщений генерал Тихменев и 2-й генерал-квартирмейстер полковник Плющевский-Плющик.
В Быхов были переведены: генерал Корнилов, я, генерал Романовский, генерал Кисляков, Аладьин, капитан Брагин, полковник Пронин, прапорщик Никитин, Никаноров (за статью, помещенную в печати против Временного правительства), Александров, полковник Новосильцев, есаул Родионов (автор известного романа «Наше преступление»), капитан Соотс, полковник Ряснянский и подполковник Роженко. Кроме переведенных из Могилева, в Быхов было доставлено еще несколько лиц, арестованных за сочувствие Корнилову (в том числе бывший член Государственного Совета Римский-Корсаков); но их скоро выпустили на свободу.
В Быхове нас поместили в здании старого католического монастыря. Здание было очень мрачное, комнаты низкие со сводчатым потолком. Только генерал Корнилов и я имели по отдельной комнате; остальные помещались по 2—3 человека в комнате. Одна большая
комната была отведена под столовую, куда мы собирались к чаю, обеду и ужину. Прогулка нам разрешалась два раза в день во дворе, вокруг костела. Впоследствии для наших прогулок отвели большой сад, примыкавший к дому, в котором мы помещались. Охрана внутри здания неслась текинцами, пол-эскадрона которых помещались в самом здании. Наружная охрана неслась ротой Георгиевского полка. Официально мы все время, кроме необходимого на пищу и отводимого для прогулок, должны были сидеть по своим комнатам; но в действительности внутри здания мы пользовались полной свободой и ходили, когда хотели, один к другому. Денежного содержания мы были лишены; но пищу нам разрешено было готовить на казенный счет такую же, как давали в офицерских собраниях. Из Ставки в Быхов был прислан повар и нас кормили вполне удовлетворительно.
Сношение с внешним миром официально было воспрещено; но так как комендантом был назначен помощник командира Текинского полка, человек, вполне преданный Корнилову, он докладывал о всех приезжавших в Быхов и желавших нас видеть, и к нам допускались все те, которых мы хотели видеть. Вследствие этого очень скоро наладилась прочная связь с Петроградом, Москвой и Могилевом, и мы был в курсе всего того, что происходит, и вели переписку с нужными для нас лицами. Штаб Верховного Главнокомандующего также осведомлял нас по всем нас интересующим вопросам. Было разрешено нашим женам поселиться в Быхове и посещать нас ежедневно от 10 ч утра до 6 ч вечера. Таким образом, жизнь наша устроилась совершенно сносно, и мы спокойно ожидали окончания следствия и предания нас гласному суду.
Но недели через полторы-две от председателя и членов следственной комиссии мы узнали, что комитет Юго-Западного фронта, Бердичевский Совет рабочих и солдатских депутатов и комиссар Юго-Западного фронта — категорически протестуют против перевода из Бердичева в Быхов генерала Деникина и других арестованных с ним и требуют немедленного предания их военно-полевому суду в Бердичеве; что Керенский колеблется и, видимо, склонен согласиться; что в Могилев вызван комиссар Юго-Западного фронта и прокурор, и вопрос должен окончательно разрешиться в ближайшие дни.
Председатель следственной комиссии сказал, что он сделает все, чтобы соединить Бердичевских арестованных с нами, и надеется, что это ему удастся; но не скрыл от нас, что положение серьезное.
Действительно, первоначальное разделение нас на две группы было для нас, как я уже отметил, выгодно, давая возможность затянуть следствие и оттянуть решение о назначении суда; но дальнейшее оставление в Бердичеве Деникина и других с ним арестованных — было более чем опасно. Охраны надежной там не было, и местные революционные власти требовали немедленного военно-полевого суда; оставление арестованных в Бердичеве, при объявлении, что они не подлежат военно-полевому суду, грозило им самосудом озверевшей толпы.
Наконец, благодаря исключительной энергии председателя следственной комиссии Шабловского, Бердичевские узники были доставлены в Быхов*.

Из Бердичева в Быхов были привезены: генералы — Деникин, Марков, Ванновский, Эрдели, Эльснер и Орлов , капитан Клецанда (чех) и чиновник Будилович.
Когда арестованных привезли с вокзала к нашему месту заключения — мы вышли в переднюю их встретить. Вместо радостно настроенных, какими мы ожидали их увидеть, мы в первую минуту встретили группу мрачных лиц, которые даже как-то нас сторонились и спешили пройти внутрь помещения. Затем это их настроение разъяснилось. Оказывается, что в Бердичеве, все последнее время, они жили под угрозой самосуда, подвергаясь непрерывным оскорблениям и издевательствам черни, настроенной агитаторами. Их путь из тюрьмы в Бердичеве до вокзала — был поистине крестным путем. Охрана из юнкеров едва их отбивала от озверевшей толпы, сопровождавшей их до вокзала и требовавшей самосуда. В них бросали камнями и комьями грязи. У бедного генерала Орлова было разбито все лицо, а у других чувствовались последствия ударов на различных частях тела. От Бердичева до Быхова их сопровождала делегация Бердичевского Совета рабочих и солдатских депутатов, которой было поручено проверить, как будут содержаться арестованные в Быхове, и сделать доклад Совету.
Бердичевские узники едва верили, что остались целы и, предполагая, что и наше положение аналогично ими испытанному в Бердичеве, были удивлены, что мы так свободно себя держим, и опасались, что если это увидят соглядатаи из Бердичева, то будут неприятности. Но Бердичевскую делегацию наша охрана, конечно, не допустила даже во двор здания, а когда один из делегатов стал настойчиво требовать, чтобы их допустили, — текинцы пригрозили нагайками, и они принуждены были уйти.
На другой день во время нашей утренней прогулки Бердичевская делегация подошла к решетке садика и начала делать какие-то замечания. Начальник караула вышел с двумя текинцами и их отогнал, а затем выставил на улице пост, который никого не подпускал к решетке. Бердичевская делегация, возмущенная подобным снисходительным содержанием арестованных, разослала во все концы телеграммы, и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов стал настойчиво требовать от Керенского назначения другой следственной комиссии и перевода нашего в Петропавловскую крепость. Благодаря настояниям председателя следственной комиссии и тому, что общественное мнение было на нашей стороне, эти домогательства были отвергнуты, но в состав следственной комиссии включили двух представителей от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Эти представители оказались порядочными людьми и, познакомившись со следственным производством, согласились с характером работы следственной комиссии.
Между тем, как и надо было ожидать, Керенский, не имевши возможности выполнить всех обещаний, данных Алексееву о проведении в жизнь требований Корнилова, повел дело так, что сам генерал Алексеев, видя, что он ничего сделать не может, попросил, чтобы его освободили от должности начальника штаба. Вместо него был назначен
генерал Духонин. Все сведения, к нам поступавшие, указывали, что армия окончательно разваливается и надо было ожидать катастрофы со дня на день. Я писал генералу Духонину и генерал-квартирмейстеру Ставки генералу Дитрихсу, что надо ожидать падения Временного правительства, надо быть готовыми к тому, что у власти окажутся большевики. Я рекомендовал подтянуть к Могилеву несколько надежных частей, дабы
Ставка не оказалась в беспомощном положении и в случае надобности могла под их прикрытием перейти в Киев.
Казалось, что можно путем сохранения менее развалившихся фронтов, именно Юго-Западного и Румынского, еще удержать общий фронт. Но для этого опять-таки нужны были суровые и беспощадные меры, а на них «Верховный Главнокомандующий», Керенский, не шел.
Чтобы скрасить однообразно тянувшиеся дни, Быховские заключенные попросили Аладьина давать им уроки английского языка, а по вечерам собирались вместе, читали вслух, устраивали сообщения, лекции. Газеты были переполнены статьями о нашем деле. Печатались статьи и за нас, и против нас. Одну из статей, в которой излагалось
мнение бывшего комиссара при Ставке, Филоненко, о деле Корнилова, впоследствии, в годовщину смерти генерала Корнилова, вспомнил генерал Деникин при чествовании памяти Корнилова: «Год назад русская граната, направленная рукою русского человека,
сразила великого русского патриота. За что? За то ли, что в дни великих потрясений, когда недавние рабы склонились перед новыми владыками, он сказал им гордо и смело: уйдите, вы губите русскую землю. За то ли, что, не щадя жизни, с горстью войск ему преданных, он начал борьбу против стихийного безумия, охватившего страну, и пал
поверженный, но не изменивший долгу перед Родиной. За то ли, что крепко и мучительно любил он народ, его предавший, его распявший. Пройдут года, и к высокому берегу Кубани потекут тысячи людей, поклониться праху мученика и творца идеи возрождении России. Придут и его палачи. И палачам он простит. Но одним он никогда не простит: Когда Верховный Главнокомандующий томился в Быховской тюрьме в ожидании Шемякина суда Временного правительства, один из разрушителей русской храмины сказал: Корнилов должен был казнен, но когда это случится, я приду на могилу, принесу цветы и преклоню колено перед русским патриотом. Проклятие им — прелюбодеям слова и мысли. Прочь их цветы. Они оскверняют святую могилу...»

* * *
25 октября / 7 ноября большевики свергли Временное правительство и захватили власть. Керенский бежал. Ясно было, что большевики прежде всего ликвидируют Ставку, а затем, действуя по германской указке, вступят в переговоры с немцами.
Конечно, одновременно со Ставкой большевики должны были ликвидировать и нас. Положение наше стало опасным. В бытность у власти Керенского мы могли, если б захотели, бежать из Быхова совершенно свободно. Но мы этого делать не хотели, мы хотели суда. С появлением же у власти большевиков — оставаться в Быхове становилось просто глупо.
Председателю следственной комиссии Шабловскому было сообщено, что мы просим его приехать в Быхов. Он приехал через два дня и сказал нам, что, действуя вполне законно, основываясь на данных следственного производства, он в ближайшие дни освободит всех заключенных, за исключением Корнилова, Деникина, меня, Рома-
новского и Маркова. И действительно он начал группами освобождать арестованных, и к 18 ноября / 1 декабря в Быхове нас осталось всего пять человек.
С 10/23 ноября большевиками уже подготовлялась экспедиция для ликвидации Ставки и нас. Во главе этой экспедиции был поставлен Крыленко, назначенный советским правительством Верховным Главнокомандующим.
Я послал несколько писем Духонину и Дитрихсу, в которых доказывал, что им надо перейти в Киев; что оставаться в Могилеве бесполезно и опасно; что Ставка все равно будет в ближайшие дни занята большевиками. Но меня не послушались. Генерал Духонин решил оставаться в Могилеве. И только 18 ноября / 1 декабря, получив сведения о движении в Могилев большевистского отряда, он решил выехать в Киев. Как нам
передали из Могилева, были поданы автомобили и начали на них нагружать более важные и ценные документы и дела; но местный Совет рабочих и солдатских депутатов воспрепятствовал отъезду; дела были частью уничтожены, частью внесены обратно в помещение штаба. Духонин решил оставаться на своем посту до конца...
Около 12 ч дня 18 ноября / 1 декабря, за подписью Духонина, генералу Корнилову была прислана телеграмма, в которой сообщалось, что большевики приближаются к Могилеву и что нам оставаться в Быхове нельзя; что к 6 ч вечера в Быхов будет подан поезд, на котором нам рекомендуется, взяв с собой текинцев, отправиться на Дон.
Когда генерал Корнилов нам сообщил содержание этой телеграммы, я сказал: «Ну, далеко на этом поезде мы не уедем!»
После обсуждения вопроса о том, как лучше поступить, все же было решено этим поездом воспользоваться, взяв с собою и текинцев - затем, переодевшись в поезде в штатское платье, на ближайших же станциях слезть и продолжать путь по одиночке, так как в противном случае большевики нас выловили бы из этого поезда.
К 6 ч вечера мы были готовы к отъезду, и текинцы пошли к станции на посадку (лошадей, при коноводах, решено было оставить в Быхове). Но поезд подан не был, и около 8 ч вечера прибыл к нам в Быхов Генерального штаба полковник Кусонский, доложивший ,что вследствие полученных сведений о том, что отряд Крыленко остановился в Орше, а в Могилев прибудет только делегация с генералом Одинцовым во главе и, следовательно, нам не угрожает никакой непосредственной опасности, генерал Духонин отложил отправку поезда в Быхов и нам надлежит оставаться на месте.
Генералы Корнилов и Деникин в очень резких выражениях сказали полковнику Кусонскому, что генерал Духонин совершенно не понимает обстановку; что он губит и себя, и нас; что мы в Быхове оставаться больше не можем и не советуем задерживаться в Могилеве генералу Духонину.
Полковник Кусонский уехал на паровозе в Могилев, а генерал Корнилов вызвал нашего коменданта, рассказал ему обстановку и сказал, что нам надо на другой же день, 19 ноября / 2 декабря, покинуть Быхов. Затем отдал распоряжение немедленно вызвать из Могилева оставшийся там эскадрон Текинского полка, проверить, как подкованы лошади, и полку быть готовым к выступлению к вечеру 19 ноября / 2 декабря. После этого мы совместно стали обсуждать план дальнейших действий. Генерал Корнилов сказал, что сделать переход верхом почти в 1500 верст в это время года полку будет трудно; что если мы все пойдем с полком, то это обяжет нас быть с ним до конца. Генерал Корнилов предложил нам четырем (Деникину, мне, Романовскому и Маркову),
отправиться в путь самостоятельно; а он с полком пойдет один. «Теперь я оставить полк не могу; я должен идти с текинцами; если же в пути выяснится необходимость мне отделиться от полка, то один я это сделать могу», — закончил Корнилов. На этом мы и порешили.

Около 7 ч утра 19 ноября / 2 декабря к нам опять приехал полковник Кусонский; он сказал, что прислан генерал-квартирмейстером Дитрихсом; что по последним сведениям Ставка будет занята большевиками, вероятно, к вечеру этого же дня; что Дитрихс уезжает из Ставки и рекомендует нам немедленно бежать. Кусонский предложил на своем паровозе довезти до Гомеля двух из нас. Мы решили так: Романовскому и Маркову ехать с Кусонским, а Деникину и мне пробираться самостоятельно. Переговорив с генералом Деникиным, дабы не ехать вместе, мы решили, что он поедет поездом на юг, а я на север, через Могилев. Чтобы не подводить охрану Георгиевского полка, которая должна была оставаться в Быхове, у нас были заготовленные в Ставке официальные документы, удостоверяющие, что мы освобождаемся из-под ареста. Попрощавшись с генералом Корниловым и вручив коменданту документы об освобождении нас из-под ареста, мы отправились на его
квартиру.
Там мы переоделись. Романовский превратился в прапорщика инженерных войск; Марков надел солдатскую форму. Деникин и я переоделись в штатское. Я сбрил усы и бороду. Соответствующие документы и паспорта были приготовлены заранее. Пожелав друг другу счастливого пути, мы расстались: Романовский и Марков отправились на вокзал; Деникин остался на квартире коменданта в ожидании вечернего поезда, а я, надев полушубок и темные очки, пошел в город.
На базарной площади я нанял извозчика до женского монастыря, находившегося в 8 верстах от города. Доехав до монастыря, я расплатился с извозчиком и пошел в церковь, где шла служба. Помолившись Богу, я вышел из церкви и, убедившись, что извозчик уехал, пошел в деревню, отстоявшую от монастыря в двух верстах; в этой деревне стоял польский пехотный полк.
Придя в деревню и узнав, где помешается командир полка, я прошел к нему и прямо ему сказал, что я генерал, что мне надо спасаться от большевиков, и просил его дать мне перевозочные средства доехать до станции, находящейся между Быховом и Могилевом. Командир полка отнесся ко мне крайне внимательно, угостил хорошим обедом и дал подводу доехать до станции.
Поезд на север проходил через станцию около 9 ч вечера, и я около часу прождал его прихода. Взял я билет до Витебска. Проезжая Могилев, я видел на станции ударный батальон, который, по требованию Крыленко, генерал Духонин отправил в Гомель.
В Орше я решил пройти на станцию и выпить воды. Станция была переполнена матросами. На вокзале, стоя около буфета, я из разговоров окружавших солдат и матросов узнал, что в Орше стоит поезд Крыленко и передовой эшелон отряда, направляемого для ликвидации Ставки - что поезда пойдут в Могилев сейчас же, как будет получено известие , что ударный батальон, столкновения с которым опасался Крыленко будет отправлен в Гомель .
* (Как потом стало известно, Крыленко с передовым эшелоном отряда,
назначенного для занятия Могилева, прибыл в Ставку 20 ноября / 3 декабря.
. Генерал Духонин был арестован и на автомобиле отвезен на вокзал, где
его ввели в вагон Крыленко. Генералу Духонину было сказано, что его отправят
в Петроград. Но затем матросы, собравшиеся у вагона, потребовали, чтобы
он вышел. Когда генерал Духонин показался на площадке вагона у выходной
двери, то какой-то матрос почти в упор выстрелил ему в лицо, после чего его
подняли на штыки. Озверевшие матросы били штыками и прикладами тело
последнего Верховного Главнокомандующего Русской армии (после бегства
Керенского генерал Духонин вступил в исполнение этой должности), и долго
еще труп генерала Духонина валялся на железнодорожных путях около вагона
нового большевистского главнокомандующего — Крыленко.)
Здесь, на вокзале с болью в сердце я увидел безобразную картину: пьяный офицер-прапорщик сидел между двумя пьяными же матросами, из которых один, обняв офицера, запрокидывал его голову, а другой вливал ему в рот из бутылки водку.
В Витебск поезд пришел часа в 2 ночи. Вокзал был переполнен. Пройдя в зал 1-го класса, я увидел там несколько знакомых лиц и из опасения, что меня могут узнать, решил поехать в город и переночевать в какой-нибудь гостинице. Поезд на Смоленск и Москву отходил только около двух часов дня. Извозчик объехал все гостиницы, но нигде не было свободных номеров; как он мне объяснил, все гостиницы были заняты чинами
штаба нового большевистского главнокомандующего, ожидающими, когда будет возможно проехать в Могилев.
Извозчик предложил отвезти меня в известную ему квартиру, где можно переночевать. Я согласился. Он подвез меня к трехэтажному дому и позвонил у подъезда. Вышла какая-то женщина и, узнав, что я хочу переночевать, она мне сказала, что это будет стоить двадцать пять рублей.
Меня устроили в гостиной, и я отлично заснул. Проснулся после 11 ч утра. Помывшись и напившись чаю, я попросил горничную провести меня в уборную. Когда горничная повела меня во 2-й этаж, где в коридор выходили двери отдельных комнат и где царствовала, почти в 12 ч дня, мертвая тишина, я только тогда понял, что я провел ночь
в веселом, но теперь сонном, учреждении...
К 2 ч дня я был на вокзале и, взяв билет 3-го класса до Москвы, вышел на перрон, где и ходил в ожидании поезда. Я совершенно не заметил, как ко мне откуда-то сбоку подошел протопресвитер военного и морского духовенства отец Шавельский. Я от него отвернулся; он зашел с другой стороны, и стал меня разглядывать, обращая этим на меня внимание публики. Я тогда направился к нему и сказал, что прошу его идти рядом со мной.
— Александр Сергеевич, неужели это Вы? Как Вы изменились!
— Отец Георгий, мы должны сейчас же разойтись, и прошу Вас на меня не обращать внимания и ко мне не подходить. Если меня здесь кто-нибудь узнает, то я погибну.
Отец Шавельский отошел. Немного спустя я наткнулся на моего вестового, которого я просил коменданта из Быхова отчислить за явно большевистские наклонности, которые он стал проявлять. Солдат остановился, посмотрел на хорошо знакомый ему полушубок, потом на мое лицо... Я был в темных очках, бритый, и еще сделал гримасу, чтобы меня трудней было узнать. Узнал ли меня мой прежний вестовой или нет — не знаю; но он как-то странно свистнул и затем вскочил на площадку вагона подходившего поезда.
Поезд был переполнен, и мне удалось пристроиться на ступеньках одной из площадок вагона 3-го класса. Мороз был более 10°, и я после первого же перегона промерз. На первой же станции я соскочил на перрон и побежал вдоль поезда, чтобы устроиться где-нибудь лучше. Только площадка вагона 1-го класса оказалась свободной. Я взо-
шел на нее. Но когда поезд отошел — я понял, почему эта площадка пуста: впереди вагона была открытая платформа и сильный ветер стал пронизывать меня насквозь. Я решил войти в вагон 1-го класса, что-бы в коридоре немного согреться; но вагон оказался переполненным пассажирами. Я приоткрыл дверь в уборную и увидел там двух дам: одна сидела на главном месте, а другая на ящике с углем. Увидя меня и думая, что я хочу воспользоваться уборной согласно ее назначению, они хотели выйти. Я им сказал, что хочу только согреться, и мы втроем остались в уборной, в которой я и доехал до Смоленска.