МИХАИЛ КАРПОВ
ЗАМКНУТЫЙ КРУГ «КИТАЙСКОГО ЧУДА»

Глава 1 . Партийное государство ленинского типа и проблема его  реформирования.

Проблематика «пределов реформ» в системах «ленинского типа»

Как бывшие советологи - сторонники теорий группы «Б» в 60-80е годы ХХ века, так и многочисленные современные КНРоведы, указывающие на уроки, извлеченные КПК из советского коллапса и ее адаптацию к процессам глобализации, по их собственному признанию, исходили (исходят в отношении КНР) из признания наличия рациональности в действиях партии-государства. Однако, после распада «реального социализма» на востоке Европы, видные представители советологических школ констатировали, что
склонны были переоценивать степень этого рационализма. Вынужденно признавая в начале 90х годов справедливость ряда положений концепции «тоталитаризма», они увидели ее главное достоинство в «…упоре на самостоятельное значение иррациональной власти…» [Mueller], которая сохранялась на протяжении всего периода существования партийных государств «ленинского типа» в странах «восточного блока».
Здесь, однако, возникает вопрос из области политической философии. Что вообще следует считать «рациональным» или «иррациональным» в политике и в экономике, причем, отнюдь не только в «тоталитарных» режимах? Экономист из США Роберт Шиллер, к примеру, в своих относительно недавних работах весьма ярко продемонстрировал, насколько может быть иррациональным поведение общественно-экономических субъектов во вполне демократических и капиталистических системах современного Запада. [Shiller, 1982, 2000, 2003] Вероятно, действия людей, в самом деле, можно считать лишь условно рациональными, а всякая
общественно-экономическая система имеет свои «иррациональные зоны». Мы рассматриваем, однако, «пост-тоталитарный» Китай и речь идет об «иррационализме», присущем именно системам «ленинского типа». К примеру, можно ли считать иррациональными действия «власти - системы», направленные на самосохранение? Тем более, тогда, когда ради этого самосохранения «власть – система» готова пойти на некоторые подвижки в статус-кво. Ведь «глубокие социальные» и иные изменения действительно происходили в «советских системах» и партийные государства «ленинского типа», так или иначе, учитывали их. Изучение этих изменений и реакции на
них со стороны партийных государств составляло вполне фундированное
содержание всех без исключения теорий группы «Б». Иными словами, вопрос можно поставить так: насколько «рациональны» или «иррациональны» реформы в системах «ленинского типа»? Скажем, можно ли считать иррациональным отказ Председателя Государственного комитета СССР по ценам В.Павлова весной 1987 года пойти на частичную либерализацию ценообразования? Будущий член ГКЧП мотивировал этот
отказ убыточностью добычи сырья и заниженной стоимостью рабочей силы. Павлов, однако, вовсе не цеплялся за статус-кво: он предлагал постепенное, административно контролируемое повышение цен для преодоления убыточности, а его опасения относительно возможного хаоса в экономике страны в случае радикального введения хозрасчета при реально существующих ценовых дисбалансах были совершенно обоснованны.[Пихоя, Соколов, 2008, с. 185] Парадоксальным, на первый взгляд, образом, рациональное решение советского руководства о дозированном повышении
цен и постепенном введении хозрасчета через полтора года ввергло экономику «флагмана мирового социализма» в спираль роста цен и дефицитов, в итоге привело к всеобщему параличу системы и – постфактум –стало выглядеть как совершенно иррациональное!
Инициируя переход к радикальной реформе цен в КНР весной 1988 года, Дэн Сяопин вполне рационально исходил из того, что клубок резко обострившихся в тот период социально-экономических и политических проблем был вызван введением «двухколейного» ценообразования (о чем речь подробно пойдет ниже) и отсутствием адекватного механизма централизованного управления такими ценами. Радикальная либерализация цен или их одномоментное административное повышение до умозрительного рыночного уровня логично представлялись мерой, способной раз и навсегда избавиться от ценовой «двухколейности», решить проблему системной
коррупции, макроэкономических дисбалансов и – заодно – серьезно укрепить
политические позиции группировки реформаторов в высшем эшелоне
партийно-государственного руководства. Курс на радикальную реформу цен, однако, имел абсолютно иррациональные последствия в виде глубокого социально-политического и экономического кризиса, короткого, но крайне болезненного периода гиперинфляции летом и осенью 1988 года и, наконец, массового движения протеста в Пекине и ряде других городов страны весной 1989 года, силовое подавление которого обернулось кровопролитием. Посвоему не менее логичные попытки положить конец «двухколейной модели» путем административной рецентрализации ценообразования (не взяли рынком, так возьмем приказом!) на рубеже 1989 и 1990 годов обернулись дальнейшим дроблением механизма ценообразования и несомненным увеличением совокупных издержек.
Известный политолог из США Джузеппе Ди Пальма в середине 90х годов был склонен констатировать: «Серьезным заблуждением стало бы изображение … руководства [реформирующихся социалистических стран] как уверенно занимающего «срединные реформаторские позиции» и шаг за шагом продвигающего [общество] к демократии. Между монополистическим аппаратом [партийной власти] и совершенно неорганизованным общественным сознанием слишком мало пространства для Reforma Pactada [переход к политическому плюрализму на основе многосторонней договоренности различных общественных объединений] по образцу Испании [после смерти Ф.Франко]. Конец коммунистических режимов неизбежно принимает форму краха, отречения … Единственный вопрос, по которому может быть достигнут компромисс во имя того, чтобы избежать кровопролития, это вопрос о возмездии». [Di Palma, 1995, p. 243] Говоря формально, эта констатация Ди Пальма не безупречна. Опыт демонтажа партийного государства «ленинского типа» в Венгрии в 1987-1990 годах дает
пример как раз такой политической трансформации на основе многостороннего «пакта» различных общественных сил («negotiated revolution» [Tokes, 1995]), обусловленного рядом исторически сложившихся в этой стране явных и неявных внутренних и внешних сдержек и противовесов. «Венгерские договоренности» достаточно хорошо описаны и проанализированы в специальной литературе. [Hankiss, 1990; Karpov, 1999; Kis, 1991-92; Tokes, 1995] И, тем не менее, что касается процессов «схода со сцены» государств «ленинского типа» в соцстранах Восточной Европы в
целом, то, по своей сути, мнение Ди Пальма совершенно справедливо. Здесь везде – даже там, где не пролилось ни капли крови - имела место не «реформа-реструктуризация» политико-экономической системы, а ее распад-
деструктуризация, сопровождавшаяся значительным и болезненным хозяйственным спадом и общественно-политической неопределенностью. Недаром даже Рудольф Токеш, подчеркивая «договорный» характер политической трансформации в Венгрии, все же описывал ее в категориях «революции», а не «реформы». [Tokes, 1995]Напомним, кстати, что М. Чанади постоянно называет поведение субъектов системы «политически
рациональным», хотя совокупный результат этого поведения оказывается губительным для системы в целом. В аналогичном духе высказывался в свое время и Бжезинский, отмечая «рационализм методов и иррационализм целей тоталитаризма». Единственный возможный логический вывод состоит в том, что ключевые несущие конструкции -скрепы системы «ленинского типа» настолько иррациональны (обладают чрезвычайно низкими адаптивными способностями [Dickson, 1997]), что даже по-своему
рациональные действия в пределах этой системы и во имя ее могут оказаться бессильны или иметь в конечном итоге результат, противоположный ожидаемому. Иными словами, система обладает удивительной способностью девальвировать и даже содержательно видоизменять не только рациональные действия, направленные на ее
сохранение (самосохранение), но и смысл самого понятия «рационализм».
Политэкономическое содержание скреп «системы» подробно описано в работах Л. фон Мизеса, Я.Корнаи и М.Чанади и сводится к феномену «мягкого бюджетного ограничения» как в экономической, так и в социально-политической сферах систем «ленинского типа». Этот феномен, в свою очередь, вызван ликвидацией или длительным подавлением рыночных отношений в экономике, а также принудительной насильственной гомогенизацией общественно-политической сферы, осуществленных правящей партией-государством «ленинского типа» на этапах «трансформации» и «консолидации» режима (по Хантингтону и Муру). Здесь, думается нам, и есть ключ к пониманию базовых причин «системной иррациональности». Эмпирический опыт
свидетельствует, что вполне рациональные реформы, упираясь в эти скрепы, зачастую имеют весьма иррациональные последствия, в то время как отказ от этих скреп означает отказ от системы как таковой. Однако, целенаправленный отказ от системы и разрушение этих скреп предполагают настолько высокую степень радикализма сознания и действий, что категории «реформ» здесь уже вряд ли уместны. Кроме того, несомненно, что такая степень радикализма может появиться лишь в условиях некоего
чрезвычайного стечения многих обстоятельств объективного и субъективного свойства.
Короче говоря, встает вопрос о необходимости вычлененить и охарактеризовать эти «низко адаптивные» скрепы в институциональном и в практическом отношениях и – соответственно – о пределах реформ в системах «ленинского типа».
Как ни удивительно это может показаться, но проблематика пределов реформ как таковая почти не удостоилась научной разработки в океане советологической и КНРоведческой литературы. На ранних этапах советологии она подменялась довольно невнятными рассуждениями о «способности» или «неспособности» «тоталитарных» систем к внутренней эволюции. К.Фридрих и З.Бжезинский, выступившие в качестве своего рода «законодателей мод» на начальной стадии изучения систем «ленинского
типа», не дали вразумительного ответа на ключевой вопрос о потенциале
реформирования и направлениях возможной эволюции очерченной ими
«тоталитарной модели». Они, в частности, писали: «Предсказание возможного направления тоталитарной эволюции ныне еще более проблематично. Мы предпочитаем простую экстраполяцию современных тенденций и оценку с учетом долгосрочных исторических наблюдений потенциала автократических режимов. Исходя из этого, перспективы тоталитарных диктатур представляются весьма неопределенными. Оставляя в стороне возможность ликвидации тоталитаризма в ходе войны, [его гибель] могла бы стать результатом внутренней трансформации. Но если один из тоталитарных режимов исчезнет, это не исключает появления на его месте
другого в том случае, если для этого созреют необходимые условия…» [Friedrich, Brzezinski, 1956, p. 302-303]. По резонному замечанию современных российских исследователей Н.Работяжева и Э.Соловьева, «подобная беспомощность поставила все их [Фридриха и Бжезинского] построения в весьма двусмысленное положение»[Работяжев, Соловьев, 2005, с. 75]
Х.Линц, формулируя и обосновывая на рубеже 60-70х годов свою концепцию «пост-тоталитарного режима» как завершающей фазы режима «тоталитарного», ближе всех, думается, подошел к проблеме «пределов
реформ» в системах «ленинского типа». Утверждая, что «пост-тоталитарное» состояние является производным от «тоталитарного» и генетически с ним связано, он подчеркивал, что от «тоталитаризма» («пост-тоталитаризма») к авторитаризму и другим типам режимов «не существует прямой непрерывной линии развития». [Linz, 2000, p. 253] Иными словами, для окончательного преодоления «тоталитаризма» необходим некий качественный системный скачок. Однако Линц никак не прояснил и не
конкретизировал этот свой вывод, сделанный, как нам кажется, - за отсутствием в те годы какой-либо убедительной эмпирики – преимущественно на основе завидной аналитической интуиции.
Сторонники теорий группы «Б», вполне естественно в силу своего
научно-методологического и мировоззренческого подходов, подчеркивали способность «советских систем» к внутреннему реформированию и незадавались вопросом о возможных «пределах реформ». Адепты теорий «модернизации» и, в особенности, «конвергенции» вообще считали постепенную и целостную социально-экономическую и идейно-политическую эволюцию режима в СССР неизбежной. Однако, видные
советологи этого направления, как правило, также указывали на значительные трудности и препятствия на пути такого реформирования в виде неизбежной социальной и имущественной дифференциации в эгалитарных обществах, сопротивления плановых и контрольных ведомств, а также силового лобби, обеспокоенного возможным снижением обороноспособности стран Варшавского Договора, и т.д. [Berliner, 1957, p. 75-76; Cohen, 1980, p. 11-26; 1985, p. 59-61; Meyer, 1965]
В середине 70х годов западногерманский советолог К. фон Бейме обратил внимание на опережающие темпы экономических реформ в сельском хозяйстве по сравнению с промышленным сектором социалистических стран Восточной Европы. Он отмечал: «Наиболее сильно это заметно в Польше, где с октября 1956 года аграрные товарищества начали распускать. Аналогичные тенденции имеют место в Чехословакии и Венгрии с 1954 года, а в Югославии еще с 1950 года. [В Югославии] в 60е годы постепенно стало возможным сделать более свободными процессы получения в частное владение сельскохозяйственного оборудования. К 1973 году более 80% земельных угодий в Польше оказалось в руках крестьян-единоличников. Эти тенденции к деколлективизации свидетельствуют, что, к скрытому неудовольствию партийного руководства, правящим компартиям не удалось полностью предотвратить процесс возвращения к простым формам малого крестьянского хозяйства». [Beyme, 1975, s. 59-60]
Опережающее и в целом успешное проведение рыночных реформ в сельском хозяйстве и циклическое замедление аналогичных преобразований в индустриальном госсекторе восточноевропейских соцстран отмечали впоследствии многие специалисты по этому региону. [Berend, 1988; Kornai, 1990; Revesz, 1990; Szamuely, 1984a, p. 1-24, 1984b, p. 43-67]
В КНР, как известно, наиболее ускоренные, глубокие и успешные с точки зрения общего социально-экономического эффекта преобразования также были проведены на рубеже 70-80х годов именно в сельском хозяйстве (внедрение т.н. «семейного подряда»), еще до начала крупных преобразований в сфере городской промышленности. [Бергер, 1984, 1985; Бони, 2003; Dorn, Wang Xi (ed.), 1990; Sacks, Woo, 1992] Объясняя это явление, экономист из университета в Гонконге Чжан Учан (Steven Cheung) перечислял причины «относительной легкости» преобразований («приватизации») в сельском хозяйстве по сравнению с индустриальным сектором. По его мнению, во-первых, факторы производства в виде оборудования, машин или «торговых марок - брэндов» [в индустриальном госсекторе] не находятся в исключительной собственности какого-либо одного «члена корпорации». Следовательно, они не могут быть с легкостью
подвергнуты такому же «физическому разделу», как участок земли, который можно поделить между индивидуальными крестьянскими хозяйствами. Во-вторых, срок службы индустриальных факторов производства, как правило,конечен и существенно менее длителен, чем период производственного использования земельных угодий. В-третьих, производственный процесс в промышленности и торговле структурно намного более сложен и внутренне теснее взаимосвязан, чем в сельском хозяйстве. Соответственно,
выстраивание эффективной «контрактной (арендной) цепочки» сталкивается с большими трудностями, ибо у нижестоящих звеньев объективно существует меньшее пространство для договорного маневра в целях защиты собственных административно-хозяйственных интересов. В-четвертых, соотношение прибылей и убытков в сферах промышленности и торговли, как правило, подвергается более резким колебаниям в зависимости от рыночной конъюнктуры, чем в сельском хозяйстве. Это обстоятельство существенно сокращает сроки контрактных (арендных) отношений в индустриальном секторе. И, наконец, производительность в торгово-промышленном секторе зависит от качества человеческого капитала в гораздо большей степени, чем
производительность аграрная. Торгово-промышленная деятельность предполагает более высокую стоимость рабочей силы и, следовательно, больший объем необходимых оборотных средств. [Cheung, 1990, p. 24-25]
Выводы указанных исследователей, также как и собственный опыт изучения экономических преобразований в промышленном госсекторе КНР в 80е годы и в Венгрии в 60-70е годы [Карпов, 1995, 1997; Karpov, 1999], позволили автору этих строк в 90е годы впервые в отечественной литературе поставить вопрос о вычленении «не поддающихся реформированию социально-экономических основ тоталитаризма». Отмечая причины опережающих рыночных реформ в сельском хозяйстве и пробуксовки
таковых в индустриальном секторе соцстран, мне довелось тогда писать: «сам характер производственного процесса в сельском хозяйстве, т.е. прежде всего, крестьянского труда на земле, многовековые традиции трудовой этики, относительная самодостаточность крестьянского хозяйства, опосредованность его привязки к городу,а, следовательно, к сфере высшей власти и политики вообще, обусловили значительную устойчивость, инерцию и сопротивление деревни в отношении принудительного
огосударствления и централизации. Кроме того, отмеченные особенности
сельскохозяйственного производства особенно сильно проявляются, прежде всего, на микроуровне, т. е. на уровне конкретной крестьянской семьи, двора, фермы. Представляется, что даже там, где коллективизация приняла наиболее насильственные и законченные формы, полного подавления хозяйственных и психологических особенностей деревенского труда и быта не произошло. Иное дело промышленность…С одной стороны, политическая монополия компартии на власть обеспечивает [в ходе и в результате социалистической индустриализации] создание и функционирование
промышленного госсектора [в параметрах мягкого бюджетного ограничения]. С другой стороны, подобный госсектор, будучи исключительно «дитем социалистической индустриализации», является наиболее надежной и мощной социально-экономической опорой партийной диктатуры. Сформированное на этой основе организационное, политическое  и хозяйственное единство компартии и промышленного госсектора – своего рода, тоталитарный партийно-индустриальный симбиоз – и является, с нашей
точки зрения, несущей конструкцией реального социализма … Ликвидация [этой конструкции] сопряжена с системным обвалом, грозящим и власть имущим, и самым широким слоям общества». [Карпов, 1996, с. 30-32, 46]
Более углубленный анализ реформ в промышленном госсекторе КНР в 90е и нулевые годы – акционирование, создание и развитие фондового рынка и, наконец, продажа-передача «в частные руки» контрольных пакетов акций ряда бывших госпредприятий - свидетельствовал о необходимости продумать и внести уточнения в формулировку о «партийно-индустриальном симбиозе». Тем не менее, я решился привести здесь этот отрывок своего прежнего исследования, ибо до сих пор полагаю, что зона поиска «нереформируемых» звеньев-скреп системы была определена мною тогда в целом верно.
Несомненно, наиболее фундаментальная на сегодняшний день попытка описать и объяснить внутреннюю логику, структуру, последовательность, а также динамику и системные последствия рыночных реформ в системах «ленинского типа» содержится в книге Яноша Корнаи «Социалистическая система. Политическая экономия коммунизма». [Kornai, 1992; Kornai, 1995] Классик политэкономии «реального социализма» писал, что целью его исследования является характеристика «закономерностей и регулярностей системы. Книга имеет своим объектом те черты, которые являлись общими для всех стран, где имело место длительное правление коммунистических партий». [Kornai, 1995, s. 5] Корнаи отмечает, что понятие «социализм»имеет два значение. Первое – это совокупность «социалистических» идей.
Второе его значение – реальный социализм, построенный в тех странах, где у власти находились (находятся) коммунистические партии. При этом исторический опыт свидетельствует, что было много случаев, когда сами коммунисты в одних странах не признавали за коммунистами других стран права на воплощение «истинного социализма». Такова была суть идеологического конфликта между СССР при Сталине и Югославии при Тито, СССР при Хрущеве и КНР при Мао Цзэдуне. Предметом исследования Корнаи является не идейно-политическая борьба между лидерами мирового «коммунистического движения», а общие и характерные особенности
созданных ими в своих странах социально-политических и экономических систем. Автор выделяет три стадии эволюции «реального социализма», которые содержательно и семантически в полной мере соотносятся со стадиями эволюции «революционных однопартийных режимов», отмеченных в свое время С.Хантингтоном и Кл.Муром. Первая – революционный переход от капитализма к «социализму» («трансформация»
по Хантингтону и Муру). Вторая – «классическая социалистическая система»
(«консолидация по Хантингтону и Муру). Третья – «реформированная
социалистическая система» («адаптация» по Хантингтону и Муру). Корнаи
неоднократно подчеркивает, что ключом к пониманию закономерностей
существования, воспроизводства и эволюции «социалистической системы» является анализ ее политической структуры и системы власти. [Kornai, 1995, s. 35, 408] Этот подход, а также то, как автор описывает структуру и систему политической власти в партийном государстве «ленинского типа» - примат партии над государством, единство партийно-государственной номенклатуры, роль идеологии, «революционного» насилия и «жертвенности» и т.д. [Kornai, 1995, s. 36-60] - органически сближают концепцию Корнаи с ключевыми советологическими теориями группы «А». Впрочем, сам автор всячески избегает экскурсов в историографию советологии.
Корнаи выделяет пять типов координирования социально-экономической и политической деятельности, известных в истории человечества.
1.Бюрократическое координирование, в основе которого лежат вертикальные и несимметричные (у «верхов» больше власти, чем у «низов») отношения руководства – подчинения. Эти отношения не опосредованны ни рынком, ни этикой, ни институтами самоуправления.
2. Рыночное координирование, в основе которого лежат горизонтальные связи между продавцом и покупателем.
3. Координирование путем самоуправления, которое объединяет вертикальные и горизонтальные связи. Периодически избираемое тем или иным путем руководство в такой системе пользуется делегированным ему «снизу» правом принятия решений. Для «самоуправленческого» координирования характерен широкий и достаточно открытый обмен информацией внутри системы.
4. Этическое координирование, в основе которого лежит взаимодействие между дарителем и получателем как материальных, так и не материальных ценностей.
5. Семейное координирование, в основе которого лежит этика родственных отношений, соединяющая в себе как вертикальные, так и горизонтальные механизмы взаимодействия. [Kornai, 1995, s. 99-106]
Далее автор подчеркивает, что, хотя в реальной «социалистической системе» существуют все типы координирования, однако типологически определяющим является именно бюрократическое координирование, которое – впервые в истории человечества – связывает воедино все общество с институтами и практиками власти и управления. Достижение примата бюрократического координирования при «реальном социализме» достигается в результате целенаправленной и сплошь и рядом насильственной политики, направленной на уничтожение и подавление рыночных, самоуправленческих
и, подчас, даже семейных отношений в обществе. Идеологически мотивированный и насильственно осуществленный отказ от рынка приводит к господству плановой экономики с установкой на форсированный рост в условиях «мягких бюджетных ограничений». Эти обстоятельства, в свою очередь, обуславливают непрозрачный торг «верхов» и «низов» по поводу плановых заданий, хронические абсолютные и структурные сырьевые и товарные дефициты, невнимание к ценовым и – шире – денежным факторам производства, общее снижение качества и эффективности, рост совокупных издержек и т.д. В качестве наглядной иллюстрации описанной структуры и
логической последовательной взаимозависимости ее институционально-
практических элементов Корнаи предлагает воспроизведенную ниже таблицу. При этом автор подчеркивает, что именно в первом блоке –«Монополия компартии на власть. Господство официальной идеологии» - заложена «генетическая программа» всей системы. [Kornai, 1995, s. 426]

[Kornai, 1995, s. 408]
Блок 1
Монополия компартии на власть. Господство официальной идеологии

Блок 2
Господство государственной и квази-государственной собственности

Блок 3
Господство бюрократического координирования

Блок 4
План как результат торга «верхов» и «низов», погоня за количеством в ущерб качеству, мягкое бюджетное ограничение, слабая реакция производителя на цены

Блок 5
Форсированный рост, хронический сырьевой и товарный дефицит, дефицит рабочей силы на макроуровне при сохранении избыточной занятости на микроуровне

По мнению Корнаи, важнейшей проверкой подобной системы на жизнеспособность является процесс реформирования «реального социализма», предпринятый во многих государствах «ленинского типа». Автор подробно останавливается на определении понятия «реформа». Во-первых, реформа должна быть в достаточной мере глубокой, то есть охватывать, по меньшей мере, один из блоков системы, обязательно затрагивая, так или иначе, соотношение типов координирования и формы собственности. Во-вторых, она должна быть в определенном смысле радикальной. Должен быть разработан понятийный аппарат или, как пишет Корнаи, «язык реформы», делающий изменения легитимными в общем контексте системы. В-третьих, однако, понятие «реформа» не должно подразумевать полного изменения системы, иначе это будет уже не «реформа», а «революция», то есть качественный скачок в иное состояние. [Kornai, 1995, s. 436]
Во многих странах, - отмечает автор, - реформы начинались, как попытки изменить ситуацию в блоках 2, 3 и 4, оставляя в неприкосновенности ключевые составляющие блока 1. Главные характеристики системы политической власти оставались неизменными, в то время как ожидались глубокие перемены в прочих составляющих системы. Эмпирический опыт истории, однако, свидетельствует, по мысли Корнаи, что
это оказалось невозможным. Между тем, радикальные перемены в блоке 1 означают переход «Рубикона от реформ к революции», то есть к целостномуи качественному изменению системы. Опираясь на этот тезис, автор формулирует свою концепцию: «социалистическая система не способна к такому обновлению, которое освободило бы ее от дисфункций, вызванных монопольным господством компартии и приматом государственного сектора [без полной ликвидации этих последних]. Если система в целом окажется способной развивать в блоках 2, 3 и 4 такие новые составляющие, которые значительно отличались бы от классических образцов …без принудительного
изменения в блоке 1, то тогда [предлагаемая] концепция окажется слабой или, возможно, будет полностью опровергнута». [Kornai, 1995, s. 426]
Далее Корнаи характеризует возможную степень глубины тех перемен («реформ»), которые все же имеют место во втором, третьем, четвертом и пятом блоках системы, при условии сохранения нетронутыми ключевых параметров первого блока. В отношениях собственности перемены могут быть радикальными, однако, затрагивают они, как правило, достаточно ограниченный сегмент экономики. Это, впрочем, может привести к заметным изменениям (по Корнаи – к «средним значениям») в плане активизации
рыночных и самоуправленческих типов координации, не подрывающих, однако, примат бюрократического координирования в системе в целом. Реформа ценообразования, полагает автор, не отличается радикализмом и, следовательно, не приводит к значительным переменам в мотивации экономической деятельности у ключевых хозяйственных субъектов системы. Открытое макроэкономическое напряжение в силу этого также не превышает, как правило, «средних значений». [Kornai, 1995, s. 634]
Итак, по Корнаи, важнейшее звено системы, которое само не поддается реформе и, одновременно, блокирует преобразования в других звеньях – это само партийное государство «ленинского типа» с его монопольной «идеологической» властью, определяющей примат бюрократического координирования и «мягкого бюджетного
ограничения» всей совокупности социально-экономических процессов. Именно здесь – по логике автора – располагается ключевая «иррациональная зона» системы «реального социализма».
В самом общем плане мы готовы согласиться с таким выводом. Следует, однако, отметить, что фундаментальное исследование Яноша Корнаи основывалось, прежде всего, на эмпирическом материале реформ в восточноевропейских соцстранах. Отсюда, надо полагать, его выводы о «незначительном радикализме реформы ценообразования», слабости ценовых стимулов для основной массы производителей и «средних значениях» открытого макроэкономического напряжения. В самом деле, даже в Венгрии, дальше всех в «восточном блоке» зашедшей по пути «совершенствования социалистического хозяйственного механизма», реформа ценообразования не вышла за рамки устанавливаемого «сверху» «коридора ценовых колебаний». В КНР, между тем, реформа ценообразования – как будет подробно показано ниже – не только опережала
остальные преобразования, но во многом определила последовательность и динамику «китайского пути» реформ в целом. Кроме того, она отличалась беспрецедентным для остальных «социалистических систем» радикализмом,очень быстро ликвидировав ограничения на амплитуду ценовых колебаний для реализуемой на рынке продукции. «Макроэкономическое напряжение» в КНР за годы реформ – по контрасту с остальными реформировавшимися европейскими соцстранами - также характеризовалось драматически выраженной циклической динамикой.
Таким образом, с учетом опыта экономического реформирования в КНР, выводы Корнаи нуждаются в существенных уточнениях. Идущие в китайском экспертном сообществе и в мировой синологии дискуссии о «китайском чуде» придают вопросу о «пределах реформ» в социалистических системах колоссальное научное и практическое значение.
Для того чтобы попытаться получить ответ на него, необходимо обратиться к эмпирическому опыту пути построения «рыночного социализма с китайской спецификой».